Разожги мой огонь

А все благодаря ей, той, что по доброй воле пришла сюда…

Ощутил, как на кончиках пальцев пламя зарождается, чувствуя настрой хозяина вулкана. Сжал кулаки, приказывая силе затихнуть. Что толку против огня с огнем идти…

Поморщился, когда кожу на предплечье зажгло. С чего бы это? Никогда такого после свершенного обряда не случалось раньше.

Сдвинул рукав, посмотрел на метку. Красные полосы на руках исчезли, словно метка втянула их, а вот саму ее будто изнутри огнем подсветило. Так и сияла что новогодний фонарик, которые в селениях каждую зиму зажигают.

Но сейчас был даже благодарен за то. Боль от мыслей о девице избавляла, отвлекала, не давала думать.

Почувствовал, как в горле саднит, сглотнул. Хотелось кричать до рваной сухости в горле, хоть и знал, что толку от того не будет. Не мог больше оставаться здесь, в этом зале. Хватает и того, что раз в пять лет сюда спускается. В могильник этот.

Вскинул ладони, взвился Изначальный Огонь, с радостью забирая подношение. Повернулся хозяин вулкана и стремительным шагом покинул зал.

На ступенях, ведущих в обрядовый зал, стоял Огневик.

Нахмурился, ведь никогда себе дух не позволял сюда спускаться.

— Хозяин, того-самого… — робко забормотал, потом осекся и уставился угольками глаз выжидающе.

— Кончено, — бросил Огневику, сжимая кулаки, не позволяя пламени взять верх и ослушаться.

Обошел поникшего духа, обозвав про себя глупцом. А он-то на что надеется? Сидит в этой горе уж столько веков, а все туда же…

Прошел в конюшню, вскочил на нетерпеливо переминавшегося коня и поехал в селение.

Не в то, откуда девица родом, в соседнее. Только самая крепкая медовуха могла растопить лед, что внутри все сковал. Холодный ночной ветер жалил лицо, а метка, насмехаясь, продолжала жечь пуще прежнего.

Селение, куда путь держал, раскинулось у моря, поэтому и чужакам там не удивлялись. В порту нашел трактир, где день и ночь гостей потчевали, приказал медовухи подать.

Первый кувшин, второй, третий…

Время шло, медовуха текла, кувшинов на столе все больше становилось, но тоска не унималась, и лед внутри не таял.

А тут еще дочь трактирщика перед ним пятый или шестой кувшин поставила, блеснув браслетом из голубых бусин.

Совсем как… совсем как глаза девицы…

Вспомнил ее приоткрытые коралловые губы, округлые плечи и белую грудь, вспомнил, как доверчиво на него смотрела своими ясными глазами, как обнимала его и поцелуями одаривала. За все время, что в горе этой провел, не встречал таких, чтоб смотрели на него без страха.