Не горюй о сердце — я скую другое

Странное дело, но с ними Марье стало отчасти жутко — она почувствовала, что вокруг больше нет знакомых лиц, кроме испуганной ведьмы, помощи от которой ждать не приходилось. Отец куда-то удалился, поцеловав ее в лоб на прощание.

Покои, отведенные ей, были светлыми и просторными, выходили окнами во двор, так что Марья смогла рассмотреть небольшую кутерьму, устроенную прибытием войск. Эти палаты не казались особенно роскошными, наверняка были гостевыми, для приезжающих на время друзей Китежа, и это явно подказывало, что скоро ей придется переселиться в супружескую спальню…

По настоянию ее отца Любаве тоже нашли какие-то палаты по соседству — прислуживали Марье дворовые, и нужды в ней особой не было.

Вскоре в двери проскользнули девушки, и Марья с готовностью приняла бы их торопливую болтовню, к которой привыкла в Лихолесье, но эти были молчаливыми и взиравшими на нее, точно на какое-то божество, что Марью немыслимо сбивало.

— Можете не стараться угодить мне во всем, я не стану жаловаться на вас, — успокоила их Марья, решив, что лучше показаться им милосердной и доброй, немного наивной княжной.

Они смотрели в пол, не осмеливаясь поднимать взгляд.

Близился вечер — Марья даже не знала, сколько времени они провели в храме, но небо угрожающе темнело. В отведенных ей покоях Марья смогла вздохнуть спокойнее, избавиться от надоедливых запахов мирры и ладана; она отослала ненадолго служанок, сославшись на то, что ей нужно помолиться наедине. Марья сообразила, как значимы ритуалы здесь, хотя и знала, что слишком часто пользоваться уловкой не получится.

Но ей нужно было привести мысли в порядок.

Прежде всего он проверила гребень и счастливо улыбнулась, видя, что его еще не тронула ржавчина, хотя он и не выглядел больше новым.

— Ничего, любовь моя, как-нибудь справимся, — подбодрила Марья, надеясь, что колдовство как-то донесет до Кощея ее слова. — Время еще есть, а ты и сам всегда говорил, что нужно поступать обдуманно.

У Марьи не было никакой блестящей идеи, как освободить Кощея или перерезать глотку Ивану — ему ее обещали представить чуть позже, назавтра.

Нет, сейчас ей лишь необходимо было побыть наедине с самой собой. Постараться успокоиться, убедить, что невидимая рука Белого бога не пережимает ее горло, как ей показалось в церкви, что это обычное волнение. Возвращение к людям ее сбивало; она не привыкла к шуму, к этим широким улицам, к многоголосому живому городу…

Жалеть себя она не умела подолгу — нужно было бороться.