Не горюй о сердце — я скую другое

— Вы не смотрите в глаза княжичу, — советовали ей, — иначе он сочтет вас грубой.

И совсем не той женой, что нужна наследнику крепкого китежского престола… В другое время Марья обрадовалась бы, не боясь, что ее отошлют прочь, вернут в опостылевший отцовский дом — пусть так, лучше остаться в девках (Марья уверена была, что отец, не жалующий жрецов Белобога, не отдал бы ее в монастырь). Но Марье нужно было удержаться в Китеже, войти в доверие княжичу и нанести губительный удар.

Ее отвели в светлые палаты — по пути Марья старалась запомнить петляющую дорогу.

Все тот же старый слуга оглядел Марью и молчаливо кивнул, пропуская ее. У дверей стояли дружинники с мечами, выглядящие грозно и решительно. Если бы она решилась убить Ивана прямо здесь, Марья сама бы долго не прожила — и не смогла бы освободить мужа, что было страшнее.

Все было похоже на гостевые покои, в которых поселилась Марья, и ее начали раздражать эти сложности. На лавке у окна сидел юноша, трудившийся над луком — Марья сразу поняла, что он правит растянувшуюся тетиву, но смолчала.

Лица его она не видела, лишь светлые кудри, вспыхивающие на солнце, льющемся в окно. Услышав ее шаги, он торопливо отложил работу, взметнулся.

— Рад встрече, Марья Всеславна, — ласково произнес княжич, с любопытством глядя на нее. — Верно, слухи о вашей красоте так же правдивы, как и слухи о храбрости. Я бы с удовольствием послушал, как вы победили это чудовище…

Она помнила, что ей говорили. Не смотреть, не быть грубой. Но, увидев его, Марья не смогла оторвать глаза.

Она застыла, чувствуя себя обманутой диким, кошмарным сном. Сначала мазнула взглядом по нему, увидела стройного юношу, опрятно, но просто одетого, для конной езды — быть может, он вернулся с охоты; девушки шептались, что княжич Иван увлекается соколиной ловлей…

Золотистые кудри — как и ходила молва, как многие девицы видели в мечтах. Но Марья различила его лицо, тонкие, еще слишком юные черты, изящные, но строгие, и онемела, переживая какую-то дикость: и смущение, захлестнувшее щеки горячо, и страх, и смутную радость, невесть с чем связанную.

На Марью смотрело лицо ее Кощея, хотя и чужое, непривычно обрамленное пшеничного цвета локонами.

Она знала эти черты, она касалась их ласково, любяще, целовала эти тонкие сухие губы — у Ивана искривленные в радостно-оживленной ухмылке, но едва ли он ликовал при виде нее — скорее, из-за светлого дня и удачной охоты. Растерявшись, Марья прослушала, с чем он к ней обратился.