Три мести Киоре

Несколько равных тебе по положению молодых людей помолвлены с колыбели, а другие — из колыбели не вышли. Разумеется, речь о присутствующих в столице и ее округе.

— Вы знаете, незамужней я не имею права вернуться домой, а денег у меня мало. Похоже, как бы нам ни хотелось, мы вынуждены вести нечестную игру.

Старая графиня кивала в такт ее словам, удивляясь рассудительности девочки, которой не было и шестнадцати. Она готовила аргументы и угрозы, собиралась настаивать на своем, но теперь это всё стало лишним, и в душе старой графини осталась лишь жалость.

— Я подумаю над кандидатами в твои мужья. Ты пока лечись. Поправляйся, девочка, — она поднялась.

Шорох платья. Холодный поцелуй в лоб и блестевшие от сочувствия глаза. Графиня достала платочек и поднесла его к векам, развернулась к выходу.

— Всего доброго, ваша светлость. Я съезжу в Догир и помолюсь за искупление греха нашего.

— Светлая мысль, светлая мысль, — кивнула дуэнья Нииры. — Только прежде выздоровей.

Хлопок двери. Баронета откинулась на подушки.

Свежий запах можжевельника ушел, оставив недельную затхлость комнаты. Ниира стерла со лба испарину и достала книжку, открыла. Бледно-золотистая бумага, витиеватый шрифт, как будто рукописный, рисунки на полях. Она перевернула несколько страниц, и взгляд сам упал на парочку стариков-любовников, слившихся в страстных объятиях.

Горло сдавил спазм, и Ниира тут же потянулась к кружке с молоком, качнулась, запястьем столкнула кружку, и по кровати растеклось пятно. Она хотела позвать Тари, но вышел только надсадный хрип, только шипение, кончившееся темнотой.

…Прекрасный сад пестрел всеми цветами осени, его аллеи скрывали вереницу танцующих скульптур и сходились у ажурной беседки. Там, заключенная в клетку, каждый день с середины весны и до середины осени пела невзрачная птичка, прыгая по шаткой жердочке. Слуги каждый день меняли ей воду и сыпали корм, всё через прутья, и никто никогда не открывал крохотной дверки. А глаза у птички были тупые, как у монахов — серые бусинки без проблеска жизни.

Монахи, хоть и носили голубое, такими же безликими тенями скользили по собственной просторной клетке монастыря, соблюдая ежедневные ритуалы с точностью до минуты — в каменных ступенях остались следы тысяч ног. И только синее небо, часто хмурившееся тучами, казалось вольным и свободным. Лазурное при солнце летом, хрустальное, как лед, зимой, нежно-голубое, с силуэтами перелетных птиц весной и осенью, оно единственное было живым в серых стенах монастыря.