Куда летит сердце. Перо сокола

Зрение волчихе уже не вернуть, но облегчить боль, что терзала и выкручивала старые кости, эти травы были дюже способны. Кушать Искре уже не хотелось, поэтому она всё больше слушала, что нового произошло; волшебные звери не любили в стольный град ходить: идти далеко, в самой столице слишком шумно и чадно.

Волки подошли в затёмках. Младшие выныривали из густых теней, распугивали сидящих на ветвях Иван-червецов[2] и приветственно помахивали хвостами, но к столам не шли, ждали, когда кто из старших появится. Явился только дядька Прозан, так как бирюки по обыкновению на посиделки приходить не любили.

Старший брат Опаша был волком строгим и зорко следил за соблюдением традиций, но в то же время, хоть сам веселиться не умел, любил такие вот встречи, чтобы разговоры громкие и непременно песни пели. У него был сильный голос, самое то для задушевного застолья.

В тот вечер Искра, неожиданно для себя и без лишних просьб, затянула пронзительный напев. Так её захотелось выразить всё, что она чувствует, как ей хорошо, когда сидит окруженная этими сильными волшебными существами, смотрит в глубокое ночное небо, ощущает давно потерянное спокойствие, а в душе трепещется сокровенный огонек надежды на близкое чудо.

Её голос летел стремительной птицей, что купается в воздушных потоках бескрайнего небесного простора. Выделывал коленца, набирал всё новую высь и падал с неё с такой лёгкостью, что у слушателей захватывало дух. Вскоре в её мотив стал вплетаться низкий, рокочуший звук, уверенный, душевный — это Прозан постепенно разворачивался на всю мощь.

И если Искра рассказывала о мгновениях радости и вызывала у слушателей мечтательную улыбку, то песня вожака была о вечном, о том, что составляет смысл жизни, соединяла присутствующих невидимыми скрепами, даря чувство защиты и единения. Вскоре к этому напеву без слов стали присоединяться новые голоса. Волчицы дополняли девицу, пусть пели не так искусно как она, но от этого мелодия не становилась хуже; волки усиливали своего вожака.

Ыся сидела с прикрытыми глазами и всем телом вслушивалась, как им отвечает земля. Что-то глубинное, могучее проснулось, взметнулось с порывом ветра, что подхватил огоньки Иван-червецов и закружил их над сидящими в причудливом хороводе. И вот зазвучали шелест листвы и звуки ночных сверчков, вначале тихо и неловко, но со временем выровнялись, обрели силу, и стало невозможно различить, чей голос звучит: зверя, природы или хрупкой человеческой девицы.