Куда летит сердце. Перо сокола

— Это хорошо, это славно. Но ведь я не о том... Он точно родными не проклят? А вдруг это злой кто, и у нас от кары заслуженной скрыться надумал. — Иверей даже подскочил от этой мысли, скинув котёнка на пол. — Надо же разобраться... Вот почему я не расспросил Хоробрита?

— Успокойся, царь-батюшка, о том не твоя печаль, дядька всё порешал. Финиста, пока о нём всё не выяснится, Урман приютит, да вместе с Заветным лесом приглядит за ним. К тому же охотник наособицу живёт, в его вотчину никто без разрешения не пройдёт. За это время птица охолонётся, может, и в ум придёт, да и расскажет всё начистоту.

К тому же Арыся пообещала посмотреть на подранка, да и травы какой ему заварить, чтобы тот в себя пришёл. А если вдруг всё же волшебство на нём увидит, то сообщит всенепременно.

К тому же дядька Хоробрит обещался не только разведать про этого сокола в Олабуге, но и разузнать, услышал ли кто, о чём Финист на дворе горячился. Ему вроде и не достало сил громко кричать, но у шафурок слух тонкий, выдумка богатая; что не услышат, то додумают.

Мне бы не хотелось, чтобы о семье сестры пустые разговоры пошли.

Супруги замолчали, размышляя о произошедшем. Котёнок давно ушёл, перья постепенно приглушали своё свечение. Над Никаким царством раскинула свои бархатные крылья ночь. Затихал стольный град царя Иверея. Степенно плыл по небу молодой месяц, ему подмигивали звёзды и разгорались тем ярче, чем меньше в домах на земле оставалось огней.

В доме кузнеца Жегулы все спали: беспокойно дремали Кривая намётка и Дубовый лоб, переживая события ушедшего дня; безмятежно сопела юная Малуша; ворочался с боку на бок Оберуч, бормоча что-то, видать до сих пор объяснял незваному гостю его неправоту.

Старшие девицы и их матушка только уснули. Хоть Олисава и была мастерицей по части варки зелий, всё же слишком сильные переживания не позволили отвару из сон-травы подействовать, как обычно, быстро.

В избушке Урмана-охотника не спал его нечаянный проживальщик. Стоило только Финисту закрыть глаза, как всё начинало мельтешить, образы сменяли друг друга так быстро, что мо́лодцу становилось плохо.

Поэтому он лежал на лавке с открытыми глазами, слушал ночной лес за окном, мурчание кота под боком и старался не заснуть и ни о чём не думать, от этого дюже болела голова. А ещё ему было страшно, до жути, до безумия, словно загнанному зверю, который притаился в убежище, но слышит вдалеке лай загонных собак. Вот только ни сил, ни понимания куда бежать, чтобы найти спасение, у него не было.