Умница для авантюриста

Я даже боюсь думать, какая сталь у него вместо мышц: мне кажется, удержаться в седле невозможно, если не держаться, но он сидит, как влитый, словно кентавр, продолжение моего драгоценного детища.

Через какое-то время его горячие ладони ложатся мне на талию. Я чувствую его тепло даже через куртку. Первое побуждение – возразить. У него есть за что держаться – есть специальная ручка, но этому мужчине, кажется, всё равно. Он всегда поступает по-своему.

А потом становится хорошо. Как будто это правильно – нестись на большой скорости, ловить ветер в лицо и чувствовать большие сильные руки, что не вцепились в тебя от страха, а уверенно поддерживают, рождают ощущение некоей правильности, надёжности и желание доверять.

Мы выехали за черту города. Я знала, куда ехать. Прочь от суеты и шума, фальши и лжи, деланных улыбок и нудных правил.

Зелёный луг пахнет травами и полевыми цветами. Я чувствую эту сочность на языке, захлёбываясь, глотаю воздух, напоённый чистотой и спокойствием.

Блеснула лента реки.

Здесь она спокойнее и у̀же. Закладываю вираж и останавливаюсь. Мужчина встаёт первым, срывает шлем с головы, ерошит тёмные волосы и падает в траву. Вид у него блаженный, словно он хлебнул лишку вина.

Я могу его понять. Наверное, выгляжу также. Снимаю шлем и присаживаюсь рядом. Поправляю волосы и смотрю на реку. Какое-то время молчим, заворожённые природой. Гудят пчёлы, слышен всплеск – наверное, рыба бьёт хвостом где-то там, в переменчивых водах Мельты.

– Почему «превращу в крысу»? – спрашивает вдруг мистер Гесс, и я вздрагиваю.

Удивительный мужчина: из всех невероятных вопросов он выбирает самый неожиданный.

Я пожимаю плечами, продолжая пялиться на реку.

– Мы с Эдди росли вместе. Наверное, он и близнецы Идволдсоны – единственные мои друзья. Я слишком часто говорю фразу про крысу, чтобы придавать ей значение.

Мистер Гесс срывает травинку, рассматривает с видом юного ботаника колосок, а затем пробует стебелёк на вкус. Он похож на первооткрывателя, которому всё ново и интересно.

– И всё же?

Я вздохнула. Дался ему Монтифер и моя крыса.

– Нам было, наверное, лет по восемь, когда я, осмелившись, наконец-то упрекнула отца за данное мне имя. Эренифация – так звали мою прабабку. Я не могла её знать, а в душе папы она оставила неизгладимый след. Он сказал, что мир не знал лучшей бабушки.

Он вырос в её доме, когда не стало его родителей. Уверял, что более доброго человека не найти, хоть обойди весь свет.