Меж молотом и наковальней

Отличный аналитик бы вышел, но мне ли ему подсказывать? Не мне, пусть и дальше талант в землю зарывает, потому как гнильцой от него пахнет, а гнилых людей лучше к вершинам не подталкивать, кто их знает, чего они на тех вершинах вытворят.

И ведьмой я раньше была, Игорек, только тебе-то знать не обязательно. Теперь я гадалка. И ничего больше. И угрозы твои на меня не действуют. Воровать? Я?

Сам такой, так и на других с подозрением поглядывает. Что же... жизнь такова… нечестные люди никогда в чужую честность не поверят.

Натали тем временем исчезла за легкой занавеской, закрывавшей место, "откуда клиенты появляются". Смешно. Весь этот салон смешон, а я вместе с ним. Но… работать так работать. Работать мы привычные. Я глянула в зеркальце, улыбнулась, чтобы ярко-накрашенные глаза подобрели, и приготовилась встречать первую клиентку.

Появилась она как-то вдруг и слишком быстро. Скромница. Лет двадцати пяти на вид, не больше, с потухшим взглядом и стандартной просьбой для старой девы. На суженного ей погадать.

Пусть будет "на суженного", одиночество никого не красит. Найдет она себе пару, так кому же будет хуже?

Карты сами собой легли в руки. Стало вдруг спокойно, тихо как-то, лишь шуршали в моих руках старый картон и одноразовый платочек — в нервных пальцах клиентки. Но разложив карты, я глазам своим не поверила. Посмотрела на усталое, посеревшее лицо, без следа косметики, на ее явно крашенные, но уложенные в строгий пучок золотистые волосы, на строгое темное платье, не показывающее ничего лишнего, и холодно спросила:

— Если так семьи хочешь, то зачем на панель пошла?

Попала.

Боже, как же я точно, увы, попала!

Женщина вспыхнула как маковый цвет, потом вдруг побледнела, отчего родинка над ее губой стала более видной. Но возражать как-то не стала. Красивая, кстати, родинка... как там в "Гардемаринах"? "Роковая мушка".

— Натали тебе проболталась? — прошипела она после долгой, видит Бог, долгой паузы. И мучительной, думаю, для нас обеих.

— Да не Натали, — ответила я, вновь пробежавшись взглядом по картам.

— Хотя понимаю почему. Ты к такому привыкла. Когда отец в спальню начал захаживать? Когда тебе двенадцать стукнуло?

И захотелось вдруг проклясть свой дар, свою способность "видеть". Вот для других она скромница, красавица, наверное, умница, так почему же у меня по жизни не как у людей-то, а? Зачем мне видеть нутро чужой боли? Чтобы туда нырнуть?

— Не отец, отчим, — отрезала она. — С десяти. Да, не Натали, я это никому не рассказывала.