Лесной царь

Взгляни на себя – голодранец, у недалёких чинуш вроде моего муженька побираешься, дознания и наветы терпишь, в жёны замухрышку берёшь, а ведь мог бы богаче королей жить. И никто бы косо посмотреть в твою сторону не смел – все бы ноги тебе целовали, сын Белого палача.

Гед молчал. Растравила душу тварь, напомнила о том, о чём вспоминать не хотелось. Всплыло перед глазами ненавистное лицо отца и его последние слова: «Сколько можно реветь и за мамкину юбку цепляться, как девчонка сопливая?! Научись уже быть мужчиной, иначе никто тебя не полюбит и уважать не станет!»

Матушкин прощальный взгляд и последняя просьба: «Не забывай меня, Гед, никогда не забывай!»

Он не забудет и не простит, пускай даже заодно себя проклянёт и в нищенстве прозябать станет.

Это лучше, чем как Белый палач, предавать и жечь тех, с кем раньше плечом к плечу сражался.

– Забудь, для твоего же блага, – ответил он. – Не смотри во Мрак, иначе он посмотрит на тебя.

Гед вышел к поджидавшей в коридоре Зофье. Она заглядывала в глаза и кусала нервно губы.

Слишком многое он ей открыл. Не стоило ни с кем делиться своими тайнами и болью, никто такой ноши заслуживал, особенно эта исстрадавшаяся душа.

Их отвели во флигель, ещё более зловещий, к тому же заброшенный. Паутина сбивалась в углах толстыми липкими комьями. Скрипом стенали гнилые половицы. Ползла по стенам плесень. Пыль вилась столбом в свете свечного пламени. Гед распахнул все окна, но выветрить затхлый запах мертвечины не смог.

Лес за окном зашептал грозной тенью:

«Беги, беда уж на пороге.

Обидит людская злоба, и несвобода золочёной клетки будет куда горше моего Ирия».

– Было бы лучше в поле, – робко предложила Зофья.

– Тогда мы всё потеряем: службу, дом, друг друга. Нельзя больше прятаться и бояться. Я сражусь с лихом, а там будь что будет, – ответил он обречённо.

Рядом с флигелем отыскалась крепкая палка. Гед чертил мелом на полу колдовские знаки, шептал тайные заговоры, раскладывал повсюду сушёные травы.

– Мы сразимся, – улыбнулась Зофья одними глазами.

– Ложись-ка лучше спать, – он подтолкнул её к постели и поцеловал в лоб. – Как проснёшься, Мрак убоится дневного света. Всё пройдёт, и ты ничего не вспомнишь.

– Но я хочу… помнить!

– Не капризничай, – он задул свечи и закрыл её постель занавеской, пологом отгородил от ужасов ночи.

В полночь, беззвёздную и безлунную, заухали за окном совы. Послышались на улице шаги и шелест одежды. Одержимый Предвестник Мрака поднимался на ветхий порог.