Пять Пророчеств. Эхо древнего мира – I

Вот, видимо, поэтому у меня и спросили, не земляк ли я им, собственно. Я обрадовался – может, я возвращаюсь если не домой, то в место, что считал себе почти что домом?

Задал себе этот вопрос – и не получил ответа.

В скором времени показался город. Он был, на мой взгляд, не так уж и велик, но стар и основателен. Дома – каменные, чаще всего в два этажа, тянущиеся ввысь. Светлый камень центральных мостовых, коричневатые стены, острые крыши и почти везде небольшие балкончики на вторых этажах. Улицы были на удивление просторны, и зелены от густо натыканных тут и там кустов диких роз и вишен.

В городе хватало и деревьев – рябины, платанов, каштанов, кленов. Мне смутно почудилось в этом безыскусном, но приятном своей строгой простотой городе что-то родное, близкое. Каштаны и вишни, коричневатый и серый камень, острые крыши и размеренное течение жизни – город не так уж и мал, но в нем спокойно, привольно и легко. Город стар…. Где, на каком месте я из созерцания реально окружающих меня вещей впал в то ли фантазии, то ли смутные воспоминания —я не сообразил. Очнулся я только когда Менгор взял меня за плечо:

– Слезай, приятель, можно сказать – приехали.

«Куда?» – хотел было спросить я, но решил, что неловких и неумных словес с моей стороны на сегодня достаточно. Даже понимая мое состояние – получил ли я по голове падающей снастью или врезался ею, многострадальной, в камень на морском берегу – они явно не обязаны были выслушивать такие вопиющие глупости. Куда, куда… наверняка – городское управление стражи, здание, потемневшее от времени, грозное и суровое, увенчанное парой башенок.

За ним толпились приземистые дома – оружейная, казармы, лекарская палата… да.

Туда-то меня в первую очередь и отправили. Лекарская как лекарская – я был уверен, что по всему миру они мало чем от друг друга отличаются. Светлый лен да хлопок, легкие занавеси, запах трав и мыла, мокрых скобленных досок чистого пола, да еще недавно сваренной каши на молоке. Лекари – пожилая дама да мужчина неопределенных (скорее всего, не таких уж и юных) лет – осмотрели меня, напоили какими-то зельями, смазали мазями ссадины, порезы и ушибы да велели спать, сколько спится, и без дела не болтаться.

Я послушался. Надел застиранную рубаху, что мне выдали, содрал полную песка одежду с себя и нырнул под крапивное одеяло. Сон, как ни странно, не шел сразу.

Запах пшеничной каши меня неотступно преследовал – слабый, но неотвязный. Да, очевидно, на молоке.