Милки

С улицы оно было незаметно, поэтому обратить на него внимание могли лишь заглянувшие под арку. Генри взял собачку на руки, Рита спустилась следом за ним.

Кафе напоминало трактиры из исторических фильмов. Дощатый пол, деревянная отделка стен, украшенных предметами былых времён. Внизу тележные колёса, оббитые железной лентой, выше — канаты, примитивные сельскохозяйственные инструменты. Столы из толстых досок с подчёркнуто грубыми, покрытыми корой краями, но по-современному точно подогнанными друг к другу и покрытыми лаком.

Массивные стулья с высокими спинками. Под потолком светильники, стилизованные под керосиновые лампы.

Им указали на столик в углу, Рита оказалась напротив Генри, Милки усадили на стул сбоку. Официант тут же принёс вазу с небольшим букетиком, и поставил на середину стола.

Они сделали заказ, Милки тоже была обещана порция мяса.

— Скажите, — начала Рита, – Тамара Прачковская — это ведь не ваша жена? Кем она вам приходится?

— Кем? — Генри задумался. — Хороший вопрос. История давно минувших дней.

Моя бывшая возлюбленная.

Он откинулся на спинку, поковырял вилкой в тарелочке с салатом, и начал:

— Мы познакомились лет сорок назад. Что нас притянуло друг к другу — загадка, мы были полными противоположностями. Я был пунктуален, принципиален, строг, имел обострённое чувство справедливости. Это и привело меня в прокуратуру. Она была легкомысленна, необязательна, вспыльчива. Опаздывала на свидания — меня это сердило, я относил это к принятой между женщинами традиции. Её настроение в течение часа могло поменяться несколько раз, часто я совершенно не мог понять причин столь внезапных изменений.

Но, главное, она была художником по профессии и призванию, и жила в мире нарисованных или просто замысленных ею картин. Откровенно говоря, я не считал те картины, что она тогда показывала, хорошими, на них всегда что-то было не так, неправильно— с моей точки зрения. Что-то изображалось набросками, намёками, а что-то в таких деталях, что можно было принять за фотографию. Часто на полотнах встречались несочетаемые, опять же, на мой взгляд, вещи. Реальные люди в одной части, и какие-то фантастические образы — в другой. В одном углу картины могло быть солнце, а в другом — тучи.

Я спрашивал — почему, и она начинала длинные и путаные рассказы, впрочем, настолько интересные, что если бы их записать, могли бы получиться неплохие сказки. Я говорил ей об этом, и она смеялась, уверяя, что мечтает не о сказках, а о картины, которые будут оживать.