Серебряный змей

Тетю можно было попытаться разжалобить, Густаво перехитрить, и только Эдмондо оставался для меня закрытой книгой, подобной тем, что по-прежнему были недоступны. Как вести себя с ним? Что сказать? Может быть, проще сделать вид, что его и вовсе нет? Он-то успешно не замечал меня два последних года.

Так, размышляя, я не заметила, как дошла до одного из удаленных уголков поместья. В увитой хмелем беседке мелькнул огонек свечи. Влекомая любопытством, я пошла вперед, как та бабочка, что летит на свет лампы, не думая об опасности.

Внутри было пусто, но это обстоятельство не пугало меня. Удобно устроившись на скамье, вдыхая ароматы цветов, я наслаждалась мгновениями покоя.

– Вот так неожиданность! – Эдмондо напугал меня, появившись из темноты. Сел напротив, занял все пространство. Стало тесно, будто беседка уменьшилась в размерах. – Тебя поздравить или принести соболезнования?

Я плохо видела в темноте, но что-то в голосе кузена насторожило меня. Обида, злость, возмущение, которые я прятала глубоко внутри, всколыхнулись с новой силой.

Резко встала. Глядя на Эдмондо сверху вниз, ответила:

– Будто кто-то спрашивал, чего хочу! Ни отец, ни тетка…

– А ты? – перебил брат. – Молча терпела?

– Розалия позаботилась об этом, – выдохнула и вернулась на скамью.

– Узнаю ее.

Эдмондо не отвел взгляд, не попытался заступиться за мать. Он излучал спокойствие, уверенность, которые волнами окутали меня. Страха не осталось, как и желания спорить. Впервые за долгое время нашелся человек, который не просто говорил со мной, слушал.

– Я не сдамся!

– Знаю, – согласился он. – В тебе чувствуется сила, характер, наша кровь, королевская. Я начинаю понимать, что нашел в тебе мой бесхребетный братец.

Я подалась вперед. Слушала кузена, затаив дыхание.

– Ты поможешь мне?

Я спросила раньше, чем подумала о том, что и кому говорю. Прикусила язык, чтобы не позволить себе еще какие-то глупости, о которых пожалею.

Эдмондо двумя пальцами подцепил мой подбородок. Несколько мгновений молчал, глядя в глаза.

Я снова ощутила тепло, окружившее меня подобно пуховому одеялу, умиротворенность. Слышала музыку. Все проблемы показались глупыми, несущественными. Важен был лишь этот момент.

Боль, иглой пронзившая висок, отрезвила меня. Я вздрогнула, отстранилась и едва не упала. Ударилась затылком о деревянную спинку скамьи, несколько раз моргнула.

Кузен не пытался мне помочь. Взирал на меня как ученый на объект исследования – сдержанно-равнодушно.