За Бессмертного замолвите слово

Перуница губы поджала и в долгу не осталась:

— Ты сам-то что можешь? Сундуки с добром создавать, да цвет стен с мебелью менять? И про любовь свои сказки сказывать всем, кто готов слушать? Было дело, и я, грешным делом, тебе чуть не поверила. А сейчас знаю: о любви тебе известно не больше, чем кому-либо за этим столом, — горячо произнесла она и умолкла.

— Перуница, Златан, прошу вас, подсобите мне, не ругайтесь, — произнес Богдан примирительно, перешагнул через лавку и подле Миры сел. — Признаю, поспешил.

И ты меня, Мира, прости, — он к ней повернулся и прямо в глаза посмотрел: — Я искренне не желаю тебе зла. Но в тот миг, когда я понял, что мне одному в Навь вернуться придется, страшнее всего это для меня стало. Что больше не смогу видеть тебя, не загляну в твои глаза, не увижу улыбки, слёз радости, не услышу смеха радостного. Тебе тяжело принять, что я всё тот же, и мне больно это понимать, но мои чувства к тебе не изменились. Если бы у меня была жизнь, я бы без раздумий её за тебя отдал. И бессмертие бы отдал.

Как он это сказал. Как на неё посмотрел. Невозможно было не поверить в его слова, настолько искренними они были. В прошлом Мира самой счастливой бы сделалась, а сейчас смутилась, не уверенная, что может ответить взаимностью, отвела глаза. И даже поцелуй в доме Остромира не мог убедить её в чувствах. Слишком уж быстро всё происходило. Не было времени даже как следует всё обдумать, привыкнуть.

Богдан словно бы понял её, ни о чем больше спрашивать не стал, а принялся рассказывать остальным о том, что с ними произошло и что скверна поведала.

Когда Богдан о Сновиде поведал, Перуница совсем хмурой, как туча, сделалась и больше слова не вымолвила. Даже на вопрос, видящая ли Мира или нет, не ответила.

— Может и видящая, — согласился Златан с замечанием Богдана о ней. — Поэтому Навь её так быстро и принимает.

— Мне надо подумать, — сухо бросила Перуница, встала из-за стола и их покинула.

Мира проводила её озадаченным взглядом .

Было в ней что-то неуловимо странное, но что именно понять не могла.

— Раньше она не была такой, — произнес Богдан, словно в защиту.

— Можно подумать она когда-то доброй и внимательной была, — пробурчал Златан. — Но ты прав, с каждым годом всё противней становится, — и для Миры пояснил: — Сегодня она ещё довольно милая. Обычно если рот открывает, то лишь для того, чтобы гадость сказать.

Богдан слегка поморщился, но промолчал.