Танцы со злом

Ее поверхность усеяли складки тканей, собравшихся вокруг тяжелого болезненного тела. Это тело уже научилось видеть и видело лишь скованное решетками небо. Плененный ветер хотел бежать – от неотвратимых шагов и тяжести неумолимого Долга, но был надежно скован телом, а тело заточено в комнату-коробку, в которую «возвращенного к жизни» убрали, как это делают с еще нужными вещами и игрушками.

Потому ветру только и оставалось, что смотреть сквозь прутья оконной решетки в небо, медленно сменяющее одеяния одно за другим.

Роскошный алый шелк заката, прозрачные розоватые шали сумерек, десяток оттенков синего и голубого, переходящих в глубокий темно-синий бархат ночи, и легкие шифоновые шали утренней зари…

Когда комнату осветило бледное золото рассвета, тишина наполнилась шорохом шагов и шелестом струящихся тканей.

Впереди торжественно ступал император – необычайно высокий и худой человек с надменно-горьким взглядом и улыбкой, натянутой как стальная струна. На черных волосах угнездилась сложная конструкция из короны и множества украшений из золота и самоцветов, а на талии сверкал тяжелый пояс, свитый из золотых шнуров и украшенный узлами и драгоценностями.

Темные глаза гостя скользнули по пустой комнате и остановились на теле в кровати, подмечая ровное и спокойное дыхание.

Разрубленный решеткой свет падал сияющими прямоугольниками на одеяла, под складками которых угадывалось тело высокого и широкоплечего мужчины. Лежащие поверх тканей руки тревожили взгляд худобой, но было легко представить: пройдет немного времени и загоревшая кожа цвета меда мягким бархатом обтянет наполнившиеся силой мышцы.

Движения обретут былую уверенность, а величественная стать и гордая осанка молодого ястреба украсят этого человека больше, чем красят короны, самоцветы и драгоценные шелка. Лицо с чуждыми и непривычными для инейцев чертами озарит мягкая доброжелательная улыбка, а ясные карие глаза наполнятся силой дара Иррита и засияют подобно янтарю, озаренному изнутри солнечным светом.

В империи Инея не любили чужаков, их сторонились и называли демонами, но принц, рожденный золотоволосой чужестранкой, вызывал у инейцев самое искреннее обожание.

Он казался слишком чуждым для пороков земного мира, неподвластным грязи, недосягаемым и возвышенным – как сверкающее в небе солнце. Стремительный и сильный, страстный и гордый! О его подвигах еще при жизни слагали песни, в нем видели олицетворение справедливости и прекрасного будущего, предреченного пророчеством.