Игольница

Один из молодых, что с деревне еще живут. В магазине часто околачивается.

Гляну, как ловко Семен к тестом управляется, и тепло в груди станет. Приятно и спокойно. Может, не просто так судьба его ко мне привела? Вдруг увидит во мне свою половинку?

– А ты почему не уехала? – раскатаем блинчики, яблоки положим сверху и лепим пироги. А у меня все горит оттого, что на его коленях сижу. Кожу стягивает, будто слезет сейчас, а он меня, как дочь, к себе прижмет.

И дума тяжелая сдавит голову. Не полюбит. Другая нужна.

– А если сошью я тебе твое счастье, уедешь?

Замолчит и лепить перестанет.

– А сможешь? – понизит голос.

Взмолюсь, чтобы отпустил, а он сильней обнимет.

– Адела, ответь…

Пересохшими губами полушепот выдохну:

– Только бы игла ожила…

– Что нужно сделать? Я могу помочь?

Пожму плечами и надорвано скажу:

– Я не знаю. У бабушки спрошу сегодня. Может, она знает.

Семен поцелует меня в висок, пересадит нежно на лавку, а сам пироги в печь поставит.

Дрова трещат-ухмыляются, что я петлю на шее затягиваю.

Знаю я! Молчите, духи проклятые! Не можете помочь, сама себя свободной сделаю. Не смогу жить, доколе рядом он. Должен уйти. Я будто в яму снежную свалилась и застыла там. Ни вперед, ни назад. Как бабочка, что между стекол крылья бьет. Высохну, скорчусь, точно старуха-безобразная, и истлею, хлопьями белыми по миру разлечусь. Зимой этой уйду, коли хоть что-то не сделаю. До весны не дотяну.

– Я тебе одежды пошила немного, – тихо вымолвлю, а Семен одними губами скажет: «Спасибо».

9

Ночью приснится мне бабушка да отругает бесполезную так, что душа свернется не один раз. Не увижу ее глаз, только голос услышу и прикосновения теплые почувствую.

– Душа моя, я же ограждала, знаки подавала. Что ж ты не послушалась? Зачем дверь отворила, Аделюшка? Слушай меня, небо мое пасмурное, иголочка не оживет без души твоей. Сильно обидела ты ее, когда в сердце стужу пустила.

– Да разве я пускала, родненькая?

– Видимо, ошиблась ты. Где? Не знаю, не ведаю.

– Что делать, бабушка?

– Дай мне времени. Я поспрашиваю у духов лесных, земных да водных. Вдруг подскажут-помогут. Но смотри, – голос бабушкин растворится в тишине, в звон колокольчиков превратившись, – не дари поцелуй…

Подорвусь на кровати, а сердце в груди, будто не мое станет. Зазвенит, затрещит окаянное, как жестянка на воротах.