Уездный город С***

Довольны в итоге оказались почти все: и Аэлита, со смехом треплющая вислые собачьи уши и чешущая жёсткую шерсть, и пёс со звучным именем Штык, вдохновенно вылизавший девушке лицо и руки, и даже гордый своей полезностью Храбров, кажется, принимавший восторженные девичьи восклицания «Ай, какой ты красивый!» и «Ой, какой умный!» на свой счёт.

Даже Титов первое время радовался, наблюдая за этой вознёй: искренне смеющаяся, совершенно счастливая Аэлита была невозможно хороша и вызывала невольную улыбку своим детским восторгом.

Но его радость кончилась в тот момент, когда Брамс распрямилась, чтобы вместе с городовым и освободившимся поручиком проследовать вдоль берега: борта и длинные девушке рукава белого кителя пестрели клоками рыжей шерсти и были щедро вымазаны грязью с собачьих лап и даже, кажется, слюной.

От замечаний по поводу подобного пренебрежения Натан удержался одной только силой привычки: не приучен он был ругаться при женщинах, даже столь безалаберных.

— Куда теперь, вашбродь? — бодро осведомился Храбров.

— Пойдём вон туда, к берегу, — Титов махнул свободной рукой вверх по течению притока; в другой он сжимал оторванную от подола покойницы тряпицу, в которой была завёрнута свеча и срезанная с рук бечёвка — самая сухая часть утопленницы. — Пройдём от моста до мыса вдоль реки, может, и унюхаем что?

— А что только от моста? — удивился городовой.

— Столкнули бы тело раньше — его бы или раньше прибило, или вовсе унесло, — пояснил поручик и протянул городовому тряпицу: — Вот, держите.

Ваш пёс — вам и карты в руки.

Ефрейтор взбодрился, даже как будто подтянулся и помолодел. Спустил Штыка с поводка, и, пока осторожно разматывал тряпицу, пёс успел по нескольку раз обежать людей, обнюхать их ботинки и пару раз задрать лапу на окрестные кусты.

— Штык, нюхай! Штык, ищи!

Пёс старательно обнюхал лежащие на платке предметы, поначалу ткнулся в ноги Титову, чей запах тоже был на вещах, а после помчался вперёд.

Люди шли без особой спешки, а Штык носился вокруг, то замирая и принюхиваясь, то — вновь срываясь скачками.

Он, кажется, вообще не умел ходить — либо стоял, либо бежал. Если бы не китель, Натан может и теплее отнёсся бы к кобелю, собак — таких вот рабочих, умных, не чета комнатным подушкам, — он весьма уважал. Однако с ходу простить рыжему испорченную вещь не мог и потому только терпел его присутствие в силу необходимости.

— Аэлита Львовна, что там по вашей части? То же, что и в прошлый раз? — полюбопытствовал поручик.