Танака Кайоши

Депрессия с малого возраста самая жуткая вещь, которую я мог получить в это время, потеряв всех, потеряв все, однако, мне повезло, у меня этого нет. Хоть я так торжественно утверждал о моем горе, я был готов продолжать жить. Многие сдались и уже были обречены на свободу, только не я. У меня еще осталась капелька продолжать жить, и, может быть, эта капелька сохранилась во мне и не зря.

Считав, что я ответил на ее вопрос, Рикки все равно не остановилась.

— Врешь! Я все вижу!

Как бы я не говорил, по сути, она была капризным ребенком.

Рикки не оставит своего нового друга в отчаянии и, конечно, попытаться любыми способами меня развеселить. Наверное, она хочет сделать из меня вторую себя, чтобы я был каждый раз веселым, а не тем, кто мгновенно сдался.

Вдруг она внезапно подпрыгнула вперед, остановилась, повернулась посреди всех проходящих детей и указала на меня своим крохотным указательным пальцем.

— Я не хочу, чтобы мой друг грустил, так что быстро улыбнись!

Как уже было сказано, стояв посреди всех детей, не удивительно, что они начали смотреть на нас, как на дураков, поднявший шум.

Не готов к этому, к ее указанию, и то, что на меня смотрит большое количество неизвестных мне детей, я засмущался и хотел успокоить ее, чтобы она закончила свою выходку, но никак не мог. Ну и дурочка она была. Чтобы все это закончилось, я все же сделал ее требования и маленько улыбнулся.

— Так уж и быть, если ты заставляешь.

Рикки посмотрела на меня с той же улыбкой и через несколько секунд прекратила показывать меня пальцем и успокоилась, радостно сказав:

— Ну вот теперь порядок!

Ее мотивы не были понятны мне, лишь один вопрос кружился у меня в голове зачем, она так сделала, но после этого, как я все-таки сделал это и легонько улыбнулся, грустные мыслишки, заполнившие мой разум, пропали, я перестал об этом думать.

Неужто это помогло? Может, Рикки по-настоящему понимает, что такое радость?

К несчастью, ее действия способствовали на изменение моих эмоций, раскрыв безызвестную улыбку, только… которая была не настоящей.

Мне не было сложно совершить несложную просьбу, улыбнувшись, но это чувство было совсем другим, более поглощенным горем. Увы, я не мог тогда улыбнуться искренне, понимая, что она может стать последней в моей жизни после того, как действительно умру.

…

Успокоившись, на нас больше никто не обращал внимание, все перестали пялиться на нас, и мы пошли дальше, как и они.