Её чудовище

Это можно было бы назвать волнением, если бы не легкие отголоски паники, отдающиеся нервной дрожью в пальцы рук. Кажется, я только что открыла новую эмоцию, название которой — встреча с Высшим.

Барон вошел, огляделся, нашел глазами капитана и одарил его веселым удивлением:

— Надо же, выжил. Молодец.

Потом смерил критическим взглядом закаменевшего Бэйса и обратился ко мне, не жалея яда:

— И что же ты натворила? Пыталась спасти кого-то против его воли?

— Что вы здесь делаете? — растерянно спросила я, не забывая держать спину прямо, а руки прижатыми к телу.

— Дорогая, это очень плохой вопрос, — Барон поскучнел. — Я могу подумать, что ты мне не рада.

Мне не дали возможности оправдаться, я еще даже испугаться не успела, как в меня полетело что-то маленькое и глухо звенящее.

Поймала я подвеску на тонкой цепочке случайно, лишь чудом не дав ей упасть. Командор не признавал ковров, оставив темный паркетный пол без всякого прикрытия.

Прозрачный маленький камешек подвески приятно согревал ладонь.

— Это…

— Будешь носить, не снимая, — строго велел Барон. — Узнаю, что ослушалась, – выпью тебя досуха. Исключительно из сострадания, чтобы не мучилась от проклятия и не тревожилась в посмертии. Поняла меня?

Я послушно кивнула, быстро надевая подвеску. Серебряная цепочка казалась такой тонкой, что я боялась ее порвать неосторожным движением.

Довольный моей расторопностью, Барон кивнул с благосклонной улыбкой и лишь потом обратил внимание на командора.

— Рассказывай, человек, какой из ваших глупых законов она нарушила?

Бэйс не выглядел напуганным. Растерянным — без сомнений, но не более. И когда он заговорил, голос его звучал уверенно и крепко. Командор держал себя в руках.

И продолжал держать себя в руках даже после сокрушительных новостей.

***

— Кто-то только пробует проклятие. Экспериментирует, — безжалостно признался Высший. — И у него неплохо получается.

Сначала, когда Барон отказался секретничать с командором без моего присутствия (ссылаясь на то, что я опять могу куда-нибудь сбежать, не поставив его в известность), я была рада, что мне позволили приобщиться к тайне.

Со временем радость моя померкла и завяла, погребенная под тревожными думами.

Высший, не ставший дожидаться, пока ему принесут стул, устроился на подлокотнике диванчика, где мирно ютились мы с Улисой, украв и без того смешные крохи моего комфорта.