О чем поет тагельхарпа

Что же до юной дочери конунга, то она действительно полюбила и действительно сердце свое отдала не могучему владыке соседней страны и даже не кому-то из ярлов, а всего лишь хольду — храброму воину по имени Арнгейр и по прозванию Танцующий с волками. Так что, когда тот самый сосед прислал сватов, конунг, ее отец, уступив просьбам дочери, отослал их с вежливым отказом. Вот только не устроил этот его ответ тех, кто уже успел подсчитать выгоду от подобного брака, который объединил бы соседствующие земли в одно большое и богатое государство.

Начались интриги и подлости.

Тут струны на тагельхарпе скальда будто взорвались тревогой и напряжением, заряжая ими и всех сидевших в таверне. Рассказчица же, убрав с лица прядь мягко вьющихся темных волос, продолжала:

— Арнгейр чудом не стал жертвой этих страстей — на него покушались со сталью в руках, пытались утопить, столкнуть в пропасть, изжить иными способами. Когда же дело дошло до попытки отравления, случилось так, что юная дочь конунга выпила яд вместо любимого… Остановить еене смогли.

Уже умирая, она потребовала, чтобы ее тело уложили на колючее ложе из роз, а с головы сняли венец, заменив ее терновым — тем, что хранился в фамильной сокровищнице с незапамятных времен. Вот только… — В этот напряженный момент рассказчица вдруг повернулась к Ингве и вновь подступила к ней почти вплотную, наклонилась, засматривая в лицо. — Вот только выпила она не яд, а простое сонное зелье, которое припасла как раз на подобный случай. Да и никто из алчных ярлов и форингов не знал, что терновый венец был древним магическим артефактом, доставшимся роду ее отца от Других.

Поразительно синие глаза невесть откуда взявшейся незнакомки сияли, яркие губы улыбались, и, кажется, только Ингве, к которой она оказалась сейчас совсем близко, увидела мелкие шрамы, обрамлявшие ее чело… Увидела и тут же поняла: опять показалось — как давеча с волком. Потому что секунду спустя ничего подобного на бледной коже незнакомки уже не было, а сама она опять отступила к центру большого зала таверны и возвысила голос так, чтобы его слышали даже в самых дальних уголках:

— Когда кровь юной синеглазой дочери конунга напитала шипы тернового венца и зимних роз, устилавших ложе под ее телом, свершилось древнее колдовство.

Алчные ярлы и форинги, воины из их хирдов, даже их лошади и охотничьи птицы — все погрузились в сон.