Апостолы слепого пророка

Финей был единственным живым существом в зале, если не считать сытых, но странно робких тараканов, которые до заката не показывались из щелей меж досок. Старик подвинул грубо оструганный чурбан из тех, что служили здесь табуретами, поближе к остывающему без надзора очагу, и дремал. Иве собрался было проскользнуть наверх, в насквозь отсыревшую комнату, но учитель вдруг всхрапнул, словно в утренних грезах его укусил слепень, дернулся, выронил посох, который прижимал к себе сонными оцепеневшими руками, и тот врезался в башню из бадей и котелков.

Должно быть, подобный же грохот стоял, когда рушился циклопический зиккурат Ири-Дингира из древних легенд. Шум призвал хозяйку — женщину монументальную, как все тот же зиккурат, и гнев ее вполне мог дать представление о древнелегендарном гневе Богов, обрушившемся на самонадеянных разрушителей священного сооружения. Она сощурилась, считая глазами рассыпанную посуду. На сколотой деревянной миске взгляд ее задержался. Иве был уверен, что скол уже был до этого.

— Чего ж ты так неосторожно, отец? Кошелек-то и без того уж худой совсем.

— Лишь порочные глаза способны взвесить золото, женщина. Стыдись.

— Надеюсь, отец, ты сам себя понял?

— А порочные глаза — признак неразвитого духа.

— Еще лучше...

Опыт подсказывал Иве — то, что он не имеет отношения к происшествию, еще ничего не означает, так что на всякий случай он взялся спешно восстанавливать разрушенную башню, пока учитель препирался с хозяйкой. Когда же она снова скрылась на заднем дворе, старец поудобнее устроился на чурбаке и процедил:

— Презренная баба, презренное место.

— Так почему мы здесь, учитель? — в очередной раз попытал счастья Иве, с точностью архитектора балансируя ржавый котелок на рассохшейся деревянной бадье.

Господин Финей сделал глубокий вдох. Когда Иве уже перестал надеяться на ответ, учитель выдохнул и заговорил:

— Что сейчас здесь произошло, юноша?

— Спор? — предположил Иве, заранее зная, что такой ответ учитель сочтет банальным узкомыслием.

— Учись мыслить глубже.

Несправедливое поношение достойного человека. Воистину, несправедливость — вот плеть нашего скорбного мира.

”Старого тэнэг назвали старым тэнэг, воистину вопиюще”, — сказала бы сейчас Келено, которой не было.

— И не стоит просить справедливости у Богов, юноша — они заняты делами, недоступными твоему пониманию, — господин Финей продолжал изливать мудрость, Иве стоило только успевать подставлять уши под струю. — Справедливость нужно творить своими руками.