Когда ночь сменяет ночь

Но Эдред на удивление быстро пришёл в себя и подошёл к столу.

— Можем начинать.

[1] Cara mia (итал.) — моя дорогая.

[2] Bambolina (итал.) — куколка.

[3] Viso d'angelo (итал.) — ангельское личико.

[4] Dominatrice (итал.) — госпожа, владычица.

[5] Padrona (итал.) — госпожа.

Глава 17

…Секунды тянулись бесконечно. Стоя на стуле, я таращилась на потемневшую поверхность зеркала на противоположной стене, следя, как Эдред смачивает иглы в жидкости из пузырька и сосредоточенно втыкает их в моё тело. Казалось, он вполне владеет собой.

Кто бы мог подумать, что сегодня ему это удастся! Когда Эдред только коснулся моей кожи, его трясло так, что он не мог удержать в пальцах иглу… Совсем отчаявшись, я невзначай спросила, откуда он знает о ритуале. Эдред пробормотал в ответ что-то нечленораздельное, но я продолжала задавать вопрос за вопросом о его человеческом прошлом и постепенно получала всё более осмысленные ответы. Под конец Эдред вымученно улыбнулся:

— Кажется, это помогает. Говори со мной дальше…

Как выяснилось, он был родом с острова Мэн — одной из немногих цитаделей кельтской культуры, практически нетронутой римским влиянием.

К моменту рождения Эдреда восстания, вроде отчаянного бунта легендарной Боудикки[1], отошли в прошлое, и римляне мирно сосуществовали бок о бок с "одомашненными" кельтами. Друидическое сословие было практически уничтожено ещё во времена Цезаря, но остатки гордых хранителей древней мудрости всё же уцелели и нашли относительно безопасное убежище на острове Мэн. Здесь, с молчаливого попустительства римлян и на радость кельтам, они продолжали практиковать свои тайные знания. Мать Эдреда была дочерью одного из могущественных друидов, отец — простым воином. Эдред помнил их очень смутно — оба рано отправились в путешествие к Стеклянному Острову[2]. А убитый горем дед взял попечение об осиротевшем внуке на себя…

— Наследственный друид, — улыбнулась я. — Тебя и правда следует остерегаться…

И тут же дёрнулась — Эдред слишком глубоко вонзил иглу.

На самом деле вся процедура была болезненной — жидкость, в которой он смачивал иглы, жгла почище кислоты. Но, думая только, как удержать Эдреда во вменяемом состоянии, я почти не обращала на это внимания. Укол оказался действительно глубоким, на коже выступила капелька крови. Я равнодушно отвернулась, собираясь задать следующий вопрос, и снова вздрогнула, когда губы Эдреда мягко прижались к ранке. Со стула я слетела быстрее, чем успела об этом подумать.