Иван Змеевич и Краса Ненаглядная

Несколько ступ, выстроганных из широченных пней, и пара весьма обтрепанных мётел красноречиво говорили, что пользуются ими часто, и владелица не слишком бережлива.

— Избушка, избушка, — молвил царевич, вспоминая сказки дядьки Ерошки, — повернись ко мне передом, к лесу задом.

Волк ободрительно кивнул, переступая с лапы на лапу, а избушка со скрипом начала свой медленный разворот. Ваня ожидал увидеть когтистую курячью лапу, и его ожидания не обманулись. Избушка нехотя вытащила из суглинка сначала одну сваю, оказавшуюся вовсе не сваей, а затем и вторую, помесила почву, притоптала, а потом повернулась вправо, а закапываться не стала.

Перед Ваней оказалось крылечко, висевшее над землей. Он подтянулся за поручни, влез на крыльцо и толкнул дверь. В горнице на скамье сидела старушка с покрытым бородавками лицом и космами, небрежно убранными под платок, завязанный кустышками вперёд. Выпученными глазами и длинным крючковатым носом она была похожа на деревянного Петрушку, сожженного в ночном костре Ваней, и потому еще больше не понравилась царевичу.

— Фу, фу, — сказала она — русского духу слыхом не слыхано, видом не видано а нынче русский дух сам пришёл.

А Иван-царевич ей:

— Ах ты, баба-яга – костяная нога, не поймавши — птицу ощипываешь, не узнавши молодца — хулишь. А ну вскакивай, да на стол мечи, что есть в печи, в баньке попарь, бражкой напои, а уж потом расспрашивай.

— Про овёс для коня богатырского забыл, — намекнула Баба Яга, показывая длинный желтый зуб.

— Да у меня не конь, — потупился Ваня, и старуха закряхтела, поднялась и подошла к окну, но оно смотрела в зад леса.

Пришлось ей на костяной ноге проковылять к двери и выглянуть наружу. Серый Волк приветственным воем распугал всех синиц на ветках и заставил кота бросить метлу и шмыгнуть за частокол.

— Ну, раз дело у тебя до волка дошло, стало быть, дело твоё непустяшное. Кинем и ему чего-ничего на зуб. Возьми топорик за печью да наруби дровишек. Баня без дров не топится, репа не парится.

Через полтора часа распаренный, раскрасневшийся как масляный блин, в мытой рубахе, откуда-то взявшейся в бабкином сундуке, Ваня дул чай и смотрел, как старуха развешивает его кафтан и исподнее сушиться на частоколе.

Волк грыз чью-то берцовую кость с лохматыми ошмётками несвежего мяса, и Ваня отвел глаза.

— Чей ты, дорожный человек, добрый молодец да откуда? Какой ты земли? Какого отца, матери сын? — осведомилась Баба Яга, закончив свои хлопоты и усевшись у стола с самоваром.