Вечность для стрекозы

В голове монохромным вихрем проносится череда воспоминаний четырёхвековой давности.

Вот она лежит рядом, прижавшись, положив голову на плечо Эмиля. Слушает его сбивчивое, чуть хрипловатое дыхание. В последние месяцы ему часто снятся серые беспокойные сны. Время от времени Эмиль расспрашивает о своём детстве. О том, как они познакомились. Как она пожалела маленького дерзкого сироту. Как решила взять с собой, учила, заботилась о нём. Ласка рассказывает, но через некоторое время Эмиль снова всё забывает. А она не может, не может его оставить, хотя знает, что это совершено неправильно.

Глаза женщины устало закрываются. Она медленно, лениво поворачивается на бок. Кладёт руку на его широкую, некогда такую крепкую, красивую мужественную грудь. Под ладонью чувствует работу большого сердца. Пока Ласка слышит эти там-тамы в глубине, можно спать спокойно.

Вот она прогуливается у моря, выискивая белые, пересечённые бордовыми и коричневыми полосками, веера ракушек. Жирная белая чайка с чёрными отметинами на крыльях, важно ступая перепончатыми ногами, расхаживает неподалёку.

Ласка не обращает на неё внимания, удостоив лишь беглым взглядом.

Где-то за спиной раздаётся смешок:

— Только не переселяй меня в птицу, умоляю!

Ласка оборачивается на голос.

— Эмиль! Что ты здесь делаешь? Ты ведь собирался заниматься планом нашего сада...

— Я соскучился по тебе...

Он протягивает широкую сухую ладонь, Ласка крепко берётся за неё и ведёт мужчину вверх за собой. Подъём крут, песок осыпается, их ноги скользят. Оказавшись наверху, Эмиль и Ласка садятся на краю обрывистого берега, свесив ноги.

— Ага, значит, ты не хочешь быть жирной наглой чайкой?

— Не хочу... Тебе они не нравятся.

Легко рассмеявшись, Ласка подносит к губам старческую морщинистую кисть, которую так и не выпустила из своей ладони. Целует и прислоняется к ней, нежно потёршись щекой.

— А помнишь, как ты шарахался от меня, когда я заставляла тебя мыться и ухаживать за своим телом? Кричал, что я не ведьма, а сама демоница!

Кожа вокруг глаз старика собирается в множество мелких бороздок, он тихо смеётся:

— Я очень боялся, думал, что за такие дела ждут мою несчастную душу вечные адские костры, наподобие тех, что спалили тела бедной матери и тётки.

Ведь моё тело не знало мытья с самого младенчества. Нельзя было смывать святую воду, которой меня крестили. А ты не только тщательно намывала, тёрла меня щётками, но и учила умащивать тело маслами. Ох, не знаю, чего я боялся тогда больше, божьего гнева или твоего.