Заключительный

Зина судорожно вздохнула. Дмитрий Ильич молчал, потому как, что сказать своей Зине у него было, но он не узнавал её. Вот сейчас перед ним была словно не она вовсе, так он чувствовал, и было ему страшно. Ничего из сказанного ею так не могло бы напугать, как само это ощущение.

Но потом она неожиданно оказалась подле него, обняла, прижалась отчаянно и затем подняла к нему лицо. Он заглянул ей в глаза, и тогда она заговорила вновь. И теперь вот он признал её вновь, голос и отчаянную любовь в до боли знакомом взгляде пронзительно синих глаз.

— Я не узнаю забвения, покоя, тишины, даруемой уставшим душам, я буду рядом, пока люблю, а любить я буду вечно, ведь вечность – это лишь черта для того, кто боится забыть, а мне забвение отныне не ведомо.

И растворился взгляд сияющих пронзительной синевой глаз, в сущности, единой для двух миров, теперь повязанных более, чем исходный и порождённый им мир.

А Зина проговорила нараспев, словно бы она оказалась внезапно в сумеречном состоянии между сном и бодрствованием, когда помимо души близ тела пляшут многие сущности, иной раз подбрасывая то мысль, то слово:

— Мир-исток стал хранилищем ключа от гибели, нагнетаемой все более с каждым мгновением, а мир, порожденный им, опутан был цепью, замыкающей силу ключа.

Завершение фразы подтолкнуло Нину Ивановну вмешаться в происходящее. А Дмитрий Ильич осознал неожиданно для себя, что Зина его и сама сейчас не ведает, что говорит, что пророчит.

Откуда-то донёсся плач ребёнка, Дмитрий Ильич как очнулся от наваждения и хотел было задать вопрос, но не желая этот вопрос от него услышать, Нина Ивановна пояснила и так:

— Нельзя позволить прерваться его роду, пока суть порожденного мира не приблизится к своему краху, именно для этого придётся отложить это, как я надеюсь, не более, чем на сто лет. Когда же это случится, кто-то должен будет разбудить магию в нем, а чтобы он родился, тот, в ком её пробудить можно будет, я позабочусь.

А вот о том, кто должен будет разбудить, речи отчего-то не было.

А во дворе, там, в саду, раскинутом словно бы вкруг черной башни, Остап закричал зычно и раскатисто:

— Иван, Даниил! Вечно носит невесть где…

Но те, кого он звал, не могли тогда ему откликнуться, он просто забыл об этом, по привычке зовя их помочь в том, в чем они помогали ему обычно.