Заключительный

Нет бы уйти, как мне было назначено, вдруг откуда ни возьмись давно изжитое пробудилось и в сердце, и в душе, разум померк. А с того теперь миру моему платить непомерно.

— Я помню обо всём этом, — зло и обреченно ответил ей Дмитрий Ильич.

— Вот и не забывай, — в тон отозвалась собеседница.

— Мы могли бы просто позволить ему умереть уже сейчас. Так ли уж это будет хуже, чем копить смерть сотню лет? Я много раз спрашивал, но ответа, достойного Вашего знания не слышал, — как уже о не раз говорённом, сказал об этом Дмитрий Ильич.

— Да ты ж не слушаешь. Хорошо, хоть слушаешься, когда уж совсем до крайности, но хоть так, — попеняла Дмитрию Ильичу его воспитательница.

Она кивнула ему на книгу, он закрыл её, на миг задержав взгляд на странного вида надписи, мелькнувшей на обложке с конца изнутри. Золотые чернила, будто невидаль, слов не прочитал, но надпись подметил.

— Если бы мы и справились с Зининым обережьем, если бы мы и сумели его убить, нам не разорвать сплетённый ею узор между двух миров, надо ждать, пока суть того мира изменится, и узор будет нарушен, тогда можно действовать.

А если носитель погибнет до того… Зина связала свою магию пламенем вечности, его явления в мир сути нашего не пережить. Разве что, если бы он оказался на пороге, так бы оно могло бы…

Нина Ивановна вдруг замолчала, озарённая смутной догадкой. И всего на миг только она с глубоким сомнением посмотрела на книгу, но затем, видимо, вновь передумала.

— Поздно искать другие пути, поздно гадать да прикидывать.

Мне жизни не осталось уже, ты не справишься, чтобы изменить заключённое мною в эту книгу, давай действовать, не нужно сомневаться, Митя. Так только тяжелее будет, не можно по-другому, верь мне.

Нина Ивановна пошатнулась, но Дмитрий Ильич не бросился поддержать её, как было бы прежде, глянул лишь и чуть опустил взгляд.

— Тьме отдадим Остаповых внуков, всё равно уже...

Но на этом голос Нины Ивановны иссяк, словно бы растаял, хоть она и продолжала свою речь еще недолгое время.

Дымок над трубкой иссяк, и вместе с ним сознание всякого наблюдателя оставило комнату в свете меркнущих свечей и во мраке творящихся дел.

Глава 15 Чужая боль

Сознание Антона раскололось на безграничное множество частиц обернувшись потоком, волной памяти, а затем уже лишь её тени о том, у кого было имя Антон, кто был рожден магом мира, укрытого зелено-голубой занавесью, кто стал теперь заключительным явлением для некоего сотню лет назад завершённого этапа.