Я не покорюсь, Адмирал!

— Я скорее отправлюсь на дно кормить морских рыб, чем еще раз заговорю с этой мерзкой падалью, о которой ты отзываешься с таким уважением!

Я буквально горела от возмущения, хотелось порвать зубами всех, кто мешает моему освобождению, но как бы ни была сильная моя злоба, ею одной одолеть нескольких крупных мужчин я не могла. Эмиль, слушая меня, менялся в лице: сначала старался сохранить ироничный вид, но под конец его уже перекосило от злости.

— Ну уж нет, сэра Жаклин, — прошипел он, наклоняясь ко мне так низко, что мы едва не столкнулись лбами, — вы — плата за спасение нашего господина, и чего бы мне это не стоило, я доставлю вас Адмиралу.

Капитан выпрямился, обвел взглядом матросов, голоса которых слились в мерный гул за моей спиной, и кивнул тем, что держали меня.

— Свяжите ее и заприте в каюте. Кормить ее будет доктор строго по моему приказу! Разговаривать с ней, — Эмиль покосился на меня с презрением, которого я прежде в нем не замечала, — только в моем присутствии, не выполнять никаких просьб, и никуда не отпускать! Выставить у дверей караул!

Последние распоряжения я уже не слушала: как яростная кошка, загнанная в угол стаей собак, пыталась вырваться, кричала, ругалась и в припадке ярости уже ничего перед собой не видела, все подернула красноватая дымка.

Да как они смеют?! Как они могут обращаться так со мной — с дочерью Дома Шторма?! Со старшей дочерью их патриарха?!

Ярость отступила в тот момент, когда на моих запястьях стянулась грубая веревка.

Обессиленная короткой вспышкой злобы, я осела на палубу, раскаленную от солнечных лучей, и затравленно огляделась по сторонам, ища поддержки. Но не находила ее: все матросы, вплоть до тощего, низкорослого юнги, глядели на меня кто равнодушно, а кто и с осуждением.

Конечно… Для них мой отец — покровитель и патриарх, тот, кто по праву магии крови управляет западными островами. Я же хоть и ценна, но в той же мере. что и его любимое кресло: со мной надо обращаться бережно, но слушать вовсе не стоит.

Да и обменять в случае крайней необходимости не зазорно.

Почти без понуканий я вернулась в свою каюту, подавленная осознанием своего теперешнего положения. Я снова, как и все предыдущие тринадцать лет, оказалась лишь игрушкой, куклой, которую перебрасывают из рук в руки и к голосу которой прислушиваются не чаще, чем к крикам чаек в порту.

Когда дверь за мной захлопнулась, я даже не услышала этого: я ревела, давая волю боли.