Ренар Холл

Он всячески пытался сделать то, о чем говорила Валхава – одна из аванесских пророчиц, к которым часто прибегают как к последней надежде, ведь Валхавы берут слишком дорогую цену, каждый раз разную, но всегда значимую для дающего, зато сказанное ими всегда оказывается верным.

Монахи сконцентрировались на фразе о последней снежинке, оттого, судя по летописям, в Ренар Холле еще три цикла назад пытались истребить снег, всюду зажигали огни, снег топили, запрещали ему идти, ели наконец, но успехом, судя по всему, эта глупая затея не увенчалась.

Мой звонкий смех эхом отскочил от стен библиотеки и утонул в моем же судорожном вздохе. Слишком вольно мое поведение, но зов тайны, азарт не позволяли отступить. Пытливый, еще во многом детский ум, не желал отказаться от загадки, пока не найду ответ. Я перебралась с двумя свитками на диван. В одном – пророчество, а в другом одно из наиболее приемлемых на мой взгляд толкований. Один из монахов предполагал, что Валхава, как я и думала, имела в виду не буквальное толкование…

Сама не заметила, как, закрыв на минуточку уставшие глаза, уснула.

Проснулась от стука собственных зубов: холод заботливо укрыл ледяным одеялом, скинуть которое не получалось. Открыв глаза – в страхе замерла. В двух шагах от меня стоял эрцгерцог. Белоснежный кафтан с серебристой вышивкой по краю, обтягивающие брюки, заправленные в высокие сапоги, длинные прямые волосы, убранные назад… Ошибочно можно подумать, что перед тобой ангел, но, если взглянешь в глаза, поймешь – ангел смерти.

Взгляд, полный боли и отчаяния сейчас источал иные эмоции. Я судорожно сглотнула, тщетно выискивая подходящие случаю оправдания. Как назло, на ум ничего не приходило.

Господин Ренар медленно, как крадущийся снежный барс, преодолел разделявшее нас расстояние, наклонился ко мне. Сердце от страха и вовсе биться перестало. Пряди его волос коснулись моих ладоней, из которых мужчина вытащил свиток. Раскрыл его, видимо, чтобы убедиться в содержании:

- Ваше высочество, я… - даже не поднимаясь с дивана, поскольку от страха ноги одеревенели, я пыталась хоть как-то сгладить ситуацию.

Уволит. В лучшем случае уволит! Если бы в нашем доме слуги позволили подобную вольность, отец бы высек на конюшне и выкинул на улицу. Брать господские вещи…

- У вас острый язык, юная графиня, - взгляд из свитка переместился на меня, бледную от страха, с красными от недосыпа глазами, сейчас блестевшими от застывших слез.