Палач, скрипачка и дракон

Всю свою жизнь она положила на музыку, и вдруг оказалось, что музыка эта ничего не стоит.

Дверь открылась как будто бы сама, но, щурясь на свет после темного зала, Энрика увидела мужчину в ливрее, грустно глядящего на нее.

– Сочувствую, любезная фрау, – сказал он. – Герр Дрешер очень суров, иногда – совершенно неоправданно. Если вам от того полегчает, то уверяю: мне пришлось по сердцу то, что я услышал.

– Не полегчает, – сказала Энрика. – Но спасибо.

– Тогда, может быть, бокал вина?

Энрика покачала головой.

Забыв даже про жакет, она обошла елку, разминулась с несколькими креслами и столиками, а остановилась только тогда, когда перед ней выросла стена. Та самая стена, на которой висела золотая скрипка. Вблизи было очевидно, что скрипка – деревянная, причем, не самой лучшей работы, но ее покрыли золотой краской, лишив и тех жалких акустических свойств, что были ей присущи, зато издалека она казалась прекрасной. Энрика протянула руку, но скрипка висела слишком высоко, не допрыгнуть даже.

«Скрипка принцессы Леонор Берглер, – гласила надпись на табличке. – Первой принцессы, трагически погибшей во имя жизни и процветания Ластера».

То, что издалека казалось орнаментом, украшавшим стену, на самом деле было нотной записью, озаглавленной: «К Леонор. Реквием».

Глаза Энрики сверкнули. Что ж, если в этом городе вместо истинной музыки ценят красиво раскрашенные инструменты, то ей, пожалуй, тут и делать нечего. Кроме, разве что, одного, прощального поклона.

Руки взметнулись, глаза впились в ноты, темп Энрика определила мгновенно, и печальные звуки реквиема завихрились в помещении, совершенно для этого не предназначенном. Энрика давила в себе каждый творческий порыв. Когда ей хотелось увлечься вскользь мелькнувшей темой, она стискивала зубы и до боли вглядывалась в нотный стан. Ни шагу в сторону, ничего своего, только ноты, только покорное исполнение предписанного.

Когда прошла первая злость, Энрика с неудовольствием прислушалась к создаваемой музыке.

Точь-в-точь воплощая задуманное неизвестным композитором, мелодия странным образом наполнилась чувствами самой Энрики. Отчаяние, горе, злость, страсть, обида, – все это бесновалось среди строгих нот, будто заключенный в клетке зверь.

Смычок порхал по струнам, пальцы скользили по грифу. Хотелось взвыть от невероятного напряжения. Не получалось раствориться в музыке, отдаться потоку, когда тело само делает все.