Последнее пророчество Эллады: Переиграть Афродиту

– Еще бы, – фыркнула Персефона, – нет, она как-то сболтнула Артемиде, а та уже рассказала мне. Понимаешь ли, Артемида до сих пор сомневается. Она слишком любит своего брата и не хочет, чтобы тот становился сестрой.

По правде говоря, Артемида была самой адекватной из всех участниц Концепции. К тому же она отнеслась к Персефоне с неподдельным участием и тут же предложила свою поддержку – а вот Афродита сразу же стала подыскивать для Персефоны место в своих многоходовых интригах.

– Логично, – констатировала Геката.

– Будь у меня брат, я бы тоже не хотела, чтобы он стал сестрой.

– Вот именно.

– Поэтому я предлагаю тебе перестать страдать из-за того, что ты хочешь оставить себя без девственности, Аида без информации, любовь без ее персонификации, попробовать вот этот замечательный самогон на хвоще из Стигийских болот и вместе продумать коварную мстю этой ожившей пене. И Аресу тоже. Я понимаю, что ты уже не считаешь его главным виновником торжества и не желаешь размениваться на мелочи, да и Аид ему уже выдал от всех щедрот, но мне все же хочется поквитаться с ним за себя и за расшатанную психику Гермеса лично.

***

Она была травой.

Нет, она, конечно, становилась травой и раньше – ноги прорастали корнями, руки становились стеблями, волосы превращались в листочки, и она то жадно впитывала влагу из земли, то летала где-то вместе с воздушными семенами – но никогда, никогда так.

Теперь она едва помнила, что была когда-то человеком. Она в принципе плохо представляла, что такое быть человеком, в смысле нимфой (а что, между ними еще и какая-то разница есть?).

Смутно помнились чьи-то напряженные голоса, и страх, и досада на судьбу… а потом кто-то машет руками, и мир вокруг комкается, тело съеживается, а темные волосы – это почему-то особенно застряло у нее в памяти – зеленеют против ее желания. И вот она трава, трава на мраморе, но все еще страшно, страшно, страшно, и она выбрасывает семена, и поднимается в воздух, оседлав легкий сквозняк, и хочет умчаться прочь.

Прочь от жестоких созданий, с довольными ухмылками разглядывающими ее сверху вниз:

– Теперь она точно ничего не расскажет.

Ей, траве, уже не помнящий своего имени, хочется визжать на них и топать ногами… корнями, но кто бы знал, как тяжело прорастать на мраморе, и она решает просто убраться отсюда.

Летят, оседлав легкий сквозняк, ее едва видимые глазу семена, и она летит вместе с ними, и уже почти не помнит, зачем.