Витязь в кошачьей шкуре

Теплая речная вода приняла баюна в объятия нежно-нежно, и все равно он испугался, стал вырываться и едва не захлебнулся, широко открыв для ора пасть. Его приподняли и поддержали в десяток рук. Кто оглаживал, кто чесал за ухом, кто держал за шкирку, так что Василий стал вялым и не вырывался, пока его терли мыльным корнем. Намыливали, отжимали сверху бородатую губку, выплескивая воду каскадом.

Баюн только жалобно попискивал. А когда русалки закончили и отстали, он нащупал дно и во все лапы метнулся из воды. Прыгнул Луше на грудь, повалил и заорал.

Громкий жалобный мяв его пронесся над рекой. Должно быть, окончательно распугивая всех водяных кобылиц. Даже туман сильней прижался к воде и неопрятными прядями повис на ракитовых кустах.

— Ты что! — возмутилась Луша, заворачивая баюна в полотенце. — Мне теперь мокрой домой идти?!

Можно подумать, глина на юбке — это ерунда, это не считается.

Русалки хихикали и махали руками.

Баюн первым метнулся от реки по знакомой тропке к дому. И Яги с ее чернавцем больше не высматривал и не боялся.

А все думал о своем кошачьем достоинстве, которое этим наглым купанием было уронено дониже пола.

Шерсть свисала сосульками, баюн стал меньше вдвое, и с него при беге все еще капала вода.

— В дом с немытыми лапами не лезь! Севериныч нас убьет!

Луша догнала Василия и ровно дыша, побежала рядом. Смотреть на нее было приятно.

Но чтобы показать, что все еще обижен и возмущен ее коварством, баюн широко зевнул и отвернулся.

Дома Василий, показывая характер, налакался воды из миски для мытья ног, сожрал пшенную кашу со шкварками, что Луша вынула для него из печки, и растерзал корзину, приготовленную ему для сна.

Большую такую корзину, уютную. Туда была положена мягкая подушка в пестрой наволочке, набитая сеном, и алое атласное одеяло. Просто прекрасное ложе. Но корзина!

Нет, на самом деле баюн понимал, что мстить надо вредной бабке и ее подельнику. И что корзина — просто символ унижения и страданий, им перенесенных. Но удержаться не смог.

Потом схватил подушку зубами за уголок и утащил в самый дальний угол под кроватью, куда враги уж точно не доберутся без шума и пыли. И затихарился там.

Оказалось, староста самоуправы стоял на пороге и за эпической битвой с ивовым прутяным изделием наблюдал. И хихикал про себя.

— А я говорил… — Севериныч довольно огладил бороду. — Баюн — это не какая-то там кукла. Дескать, «куколка, покушай, моего горя послушай…», а она тебе победу соорудит и жениха впридачу.