Витязь в кошачьей шкуре

Представляете, как это: вдруг вновь очутиться в яйце?!

Луша наклонила голову и сердито посмотрела на рассказчика. Он не смутился.

— Ну, годы шли, я не молодел, а достойной невесты все не было. И недостойной. Дочки мельника, трактирщика, крестьянки — это такой мезальянс! А потом и этих не стало. Я омолодиться немного решил.

— За чужой счет.

— Нача-альник! — проныл еж.

— А как ты овец-то пас… такой маленький?

— Так я не был маленький! Вы же сами видели! Нормального человеческого роста, только в шкурке ежиной! Колючки, то да се.

Еж встрепенулся.

— Вы представляете, каково это — почесаться под колючками, если лапы не достают? Ну и терся о вишню… спиной. И ягоды пробовал. А потом вдруг корона стала мне велика…

«Жадность фраера сгубила», — подумал Василий.

— Хорошо, — Луша подхватила ежа под мягкое пузико и упрятала в туесок. — Ночь побудешь в камере. А утром перед Марфой извинишься. И все до единой вишенки вернешь и отработаешь. Ну, кроме тех, что съел. И корону ей отдашь. Я ее конфискую.

Она помахала протоколом в воздухе, чтобы быстрее сох. И заставила королевича заверить его отпечатком смоченной в чернилах лапы.

Еж понуро и молча сидел в туеске. Видимо, осознавал глубины своего морального падения. И утрату короны.

А утром они отправились к Марфе.

Луша, сдвинув скатерть, поставила туесок с ежиком на стол и раскрыла.

— Ух ти кто у нас такой? — засюсюкала Марфа, намереваясь погладить ежа пальцем. Тот обнажил острые зубки и тяпнул. Но реакция у бабки оказалась, как у космонавта.

— Ох прости, прости! — выдавил на шерстистую морду слезинку еж-королевич. — Мне трудно справляться с инстинктами.

И еще раз поведал свою душераздирающую историю.

— Ну что? Оставляю его вам?

Бабка подбоченилась:

— А я не проти выйти замуж за прынца. Только чего он у вас маленький такой?

— Так вишен объелся, — Луша пожала плечами. И указала на сложенные мешочки: — Эти вот возвращаем.

— Эти в богадельни раздай. Негоже быть жадной будущей королеве. Погодите, выйду сейчас.

Василий, перегнувшись над столом, наслаждался спектаклем: как наглый ворюга-еж, услыхав о предстоящей женитьбе, огрызком хвостика вжимается в угол туеса и жмурит глаза, надеясь, что все как-нибудь само рассосется.

Баюн сказал бы Луше, что подобное наказание выглядит как-то слишком уж сурово. Да не успел. Загремели двери, и появилась вроде бы бабка Марфа, но теперь как бы и не она.

Дородная красавица с золотой косой толщиной в руку выплывала в горницу, аки лебедь.