Витязь в кошачьей шкуре

Луша бранилась, Василий выл. Были в его плаче обертоны, от которых падали в кусты калины и сирени под окнами, засыпая на лету, ласточки, воробьи и синицы, задремывали на ходу бабы с пустыми ведрами, и широко зевнув и перестав обиженно греметь цепью, прикорнул башкой на собственные лапы синеглазый волк.

Но, похоже, Луша была слишком зла, чтоб заснуть. Рулады Василия ее не взяли.

— Да как ты!.. Как ты!.. Мог?!

Она швырнула в Василия единственным, что при ней было — скомканной, взмыленной мочалкой.

Попала. В бок.

Это было не просто унизительно. Это было… это было… обидно! Словно Луша попрала его лучшие чувства. Все, что Василий хотел выразить к ней: восхищение красотой, благодарность за ее заботу, нежность — все она перечеркнула этим ударом. Покусилась на святое. Не токмо на мужское достоинство — на кота!

Он тяжело собрал лапы, понурил хвост, пошел и выбросился в окно.

Снаружи спружинила трава, по-вечернему густая и влажная. Василий прикусил ее, вкушая горьковатую скорбную сладость узких и широких листьев.

Порскнули в разные стороны кузнечики и прочая живность. Солидно разбегались рыжие муравьи. Один укусил Василия за мягкую подушечку лапы.

Баюн с мявом подпрыгнул. Совершенно невозможно скорбеть над погибшей гордостью в таких обстоятельствах. Деревня!

Он пошкандыбал прочь. От горящего золотым окна и свороченной занавески. Луша ненавидит его, мочалками кидается. Жизнь кончена.

Он, сильный духом. Благородный… кот… просто обязан уйти.

В никуда. Пусть жалеет. Пусть ей будет стыдно. Пусть плачет в подушку по ночам, что прогнала его…

Ветер сушил, холодя, мокрую шерсть, наверху в потемневшем небе орала летучая мышь. Василию стало не по себе.

Все легенды о летучих мышах, услышанные им из разных мест, все байки о вампирах из глупых книжек, смен в санатории и оздоровительном лагере, из трепа под пивко и глупых песенок обрели эфемерную плоть...

Мысль дорисовала летающего подельника бизнес-бабки, который точно следит за Василием и не упустит подходящий момент его вернуть.

И опять эти гладиаторские смертоубийства… Никогда!

Гордый баюн развернулся и стремительно понесся к дому. Звяканье волчьей цепи прозвучало для него райской музыкой. Он бы и переночевал в будке, не займи ее волк всю целиком.

Но с Лушей баюн мириться не собирался! Уж слишком сильно была ранена его мужская гордость. И кошачья.

Василий тосковал, Василий метался.