Витязь в кошачьей шкуре

И вот теперь Василий недоумевал, как не мог отличить Явь от Нави. Там же все было неживое, склизкое, заплесневелое, запаршивевшее. Кузнечики не стрекотали, птицы не пели! И замок этот дурацкий Кощеев только выглядел пышным и богатым, а на деле был грязной кучей камней. И Кощей тоже. Ну, не камней, а чего-то другого.

Да если б не Севериныч, не дело о пропаже лягушки, которое нужно расследовать — он бы, Василий, туда вообще ни ногой. Надо было запеть Кощея до смерти. Каким-нибудь хитом пострашнее «кабачка». Вдруг в этот раз получилось бы.

Жаль, что колонок нет: Вася бы грянул — весь замок по камешку развалился бы.

Чтобы не смел Лушу обижать! И привораживать.

Баюн испытывал странное. Не жалость, но сочувствие, желание защищать храбрую, но не шарящую в приворотах девушку. Помочь, укрыть от беды, спасти… Как-то не по себе Василию стало, что-то ворочалось, царапало в горле.

Под мостом бежала черная вода, пахла смородиной. Баюн чихнул.

Повернулся и увидел, что Луша плачет. Почти бесшумно, без рыданий и трясущихся плеч, без размазывания слез по щекам.

Она изо всех старалась сдерживаться, быть храброй, суровым детективом, но не вышло. А стыд за собственную слабость заставлял расплакаться сильнее.

Баюн кинулся ее утешать. Рокотал и топтался на коленях.

Подушечками лап вытирал ей слезы и даже слизнул слезинку, текшую вдоль носа.

— Одному тебе, Васенька, я нужна. Севериныч меня не понимает. Считает, что я плохой работник. И вообще… я страшненькая!

Посмел бы кто-нибудь сказать, что Луша страшненькая — Василий бы его загрыз, зацарапал.

Но тут получил только новую порцию соленых слез. У него даже лапки промокли ее утешать.

Он же не платочек носовой, тканый или бумажный. Он кот!

Василий шлепнул ее лапой, не выпуская когтей: мол, будет. Смотри, что происходит.

Происходило странное. Василий даже головой помотал в изумлении. На обычно пустом берегу Смородины было удивительно многолюдно. Бежали куда-то бабы с дрекольем, ухватами и вилами. И мужики с выпученными глазами.

Иногда даже босые и полуодетые.

Кружила, встав на крыло, оглушительно крякала утиная стая. Гвалту добавляли вороны. Не говоря уж о пичугах помельче.

По земле разбегались перепелки, куропатки и заиньки. На них даже внимания никто не обращал.

В грязи у брода застряла золотая карета. И сидела в ней барышня красы несказанной. Такой несказанной, что за полкилометра или больше расходилось сияние. Даже солнышко спряталось за тучку, уступив красавице первенство.