Поцелуй для спящей принцессы

И в нем-то всё было вполне неплохо, если не считать того, что по темному-страшному дворцу в темном-страшном ущелье не носились больше маленькие феи и не раздавался детский визг. У нынешней королевы была лишь одна дочь, и та тихая и скрытная, пусть и невероятно красивая и талантливая.

Колдовство осталось, верно;

но приобрело некую размеренность.

Вечность не проходит бесследно. Так что стремление Кретте к постижению колдовства несколько поугасло. Точнее, так: она все еще безумно любила колдовать, той любовью, которая не каждой тёмной фее доступна; и все же Кретте несколько отошла от крайности.

Хотя бы начала спать чуть больше.

Так и жили.

Прекрасно осознавая, что долго так, в оцепенении, жить нельзя. Это условно спокойное существование — эдакая башня — было хрупким, держалось на одном лишь кирпичике (и тот порядочно потрепали ветер и дождь) и грозилось вот-вот рухнуть.

Длилось это оцепенение, однако же, довольно долго, одиннадцать лет.

За это время даже Светославия успела восстановиться. Опять мы не о том, но что ж… Король повстречал королеву и вернул себе трон.

Да что там — довольно быстро всё у них завертелось, так что уже восемь лет как королевская семья растила дочь. Очень красивую девочку с золотистыми кудрями волос — Кретте видела ее во многих снах. У фей всегда рождаются красивые дочери независимо от того, насколько сильно природа обидела их отцов. Король Светославии, конечно, не был уродлив до безобразия, — но и красив не был тоже. Совершенно заурядная внешность.

А потом башня рухнула.

Ей помогли.

Одна чудесная темная фея, которая быть королевой вовсе не собиралась. По ночам, пока никто не видит, она читала под мерцающими свечами книги о бушующих морях и цветущих садах, — одним словом, обо всем том, что нельзя увидеть из серых окон с черными решетками.

Звали ее слишком прекрасно для здешних мрачных мест.

Ниссель.

Глаза у нее были насыщенно-синими, глубже всякого моря; волосы тёмно-русыми, густыми, прочными, словно корни деревьев. Она выросла довольно хрупкой — такую бы беречь, точно цветок диковинный.

И всё же ничего не страшилась. Потому что за свою недолгую жизнь вдоволь уже натерпелась страха.

Чтобы всё разрушить, не пришлось предпринимать многое.

Не потребовались мировые заговоры, поджоги и похищения.

Просто одним утром, в начале зимы, горничная вошла в комнату к Ниссель, чтобы, как и во все прочие дни, помочь ей с утренним туалетом. И обнаружила, что ни Ниссель, ни ее ценных вещей в комнате больше нет.