Чужак в зеркале

Не знаю, что именно всё усугубляло – невозможность облегчить состояние лекарствами из-за ожидания ребёнка или именно дитя тянуло из меня последние силы.

Я не могла выспаться, а, выспавшись, почти не поднималась от ужасной слабости, от бессилия с трудом ела. Меня пытались согревать тёплыми мехами, растираниями и жгучими маслами, но эффект от этого был кратковременным. Глядя на меня, такую слабую и беспомощную, гас Хазрар. Он тщательно это скрывал, пытаясь шутить, и всячески придумывал способы меня растормошить.

Но я видела его отчаяние и ужас, просто любуясь его глазами, которые ничего не желали скрывать.

Страшно подумать, что могло бы вообще произойти, если бы Рамиру не пришла мысль (или детская глупость) похвастаться своим маленьким подвигом, притащив в нашу с Хазраром спальню большой горшок с рассадой. В те дни я отчаянно боролась с прогрессирующей слабостью, пребывая в сонном бреду большую часть суток, когда вовсе не проваливалась в усталый обморок. Помнится, дежурившая у моей постели Агата и разбудила меня сердитым шипением на сына, не желающего уступить своей упрямостью.

По словам обоих, которые я после слышала не один десяток раз, я была совсем не в восторге от разгорающейся рядом со мной ссоры. Но всё-таки улыбалась сквозь слабость, потому, как в комнате стало пахнуть просто замечательно. Как подумаю, что твердолобость и беспечность деверя спасла минимум одну мою жизнь, так жутко становится. А ведь спас же!

Моя близость затормозила рост оставленных саженцев. Заметив это, я не оставила без внимания и прежде единственного зелёного жителя нашей с Хазраром спальни.

Рябина, ожидающая весны не меньше моего, при внимательном осмотре заметно поникла, кольнув меня тем самым чувством вины. Не нужно было иметь много ума, чтобы понять, что я во время болезни без зазрения совести оттягивала собственную гибель, извлекая силу в первую очередь из беззащитного растения.

И всё же я пошла на поправку. Немногим позже пришли в норму и соседи в цветочных горшках.

Постепенно я начинала вставать и вернулась к части своих привычных дел, до которых меня допустили. Я могла снова прясть, снова села за Паучью Сеть, но на открытый воздух меня не выпускали ещё очень долго. Сама поражаюсь тому, как стены поместья не превратились для меня в единственный мир моего бытия. Меня раздирало любопытство – каков он, Север в снегу? Я не так хорошо знала окрестности и плохо могла представить их под покрывалом льда и с морозными росчерками.