Чужак в зеркале

Болезненное натяжение длилось совсем недолго, но, перетерпев его без единого звука, я ощутила податливость Паука – он нехотя принял мой вызов.

– Ты прекрасно всё представляешь, Ананда, но ты не имеешь и малейшего понятия что делать! – гнев Паука на самого себя, на мою настойчивость, я ощущала каждой частичной тела.

В игривом танце света в очаге я заметила, как изменилось лицо возлюбленного – оно словно отошло в плотную тень, но вместе с ней появились проблески постороннего света – щеки́ под глазами будто коснулся раскаленный нож, как и лба, прочертив шестёрку аккуратных полос – пару вертикальных под каждым глазом и горизонтальную пару над бровями.

При их появлении у меня на загривке ощутимо зашевелились волосы – я не только поняла, что мне решил явиться самый настоящий Чёрный Вдовец, но и почувствовала жар от его присутствия.

«Один взгляд – и тогда всему конец!» – панически пронеслось в голове, отчего я машинально подняла руки, закрывая ладошками все глаза жениха – как проявляющиеся, так и изучающие меня.

«Что нас разделяло раньше?» – тоскливая горечь завозилась под горлом, напоминая о тёплых родных краях и рассказах о холодных неприветливых землях севера. Южных Небесных Сестёр видят тремя грозными защитниками, тремя Стражами, сотворившими из Света Дня и Мрака Ночи всех существующих в Мире существ. Тем, кому подвластна ярость Тьмы, досталось больше всех от Ночи, но и наполненные Светом создания были призваны для одного – чтобы равновесие между Жизнью и Смертью соблюдалось и при свете живительного дня, и в непроглядной мгле ночи.

Вот только всякое живое носит в себе и Ночь, и День…

– Не смотри, – я вложила в просьбу всю теплоту, которую испытывала к сах’гару. Хватка пальцев в моих волосах ослабла, и я потянулась к милому, жажда коснуться его губ.

«Ни в ком не бывает ни одной только Ночи, ни одного только Дня. Каким бы не был день, тень можно отыскать, а может ли ночь быть ночью без россыпи звезд на небе, без разбивающих тучи Сестёр?» – пусть я совсем недавно обжигалась горячим поцелуем жениха, но со сладостью нового он не мог сравниться.

Хазрар-зун-рен прерывисто вздохнул, коснувшись дыханием, а потом вновь прильнул ко мне, наступая с неизбежностью шторма.

Играть с ним или запрещать что-либо было бы ошибкой, – как дразнить сонного, но обычно свирепого и кровожадного хищника. Я могла лишь баюкать его ласками и не давать себе забыться от его нежности.