Дрянь с историей

Возможно, Серафим пока не понимал, куда нужно смотреть, и, хотя изучил документы уже от и до, многое запомнил и начал уверенно ориентироваться, но ничего интересного в бесчисленных протоколах не встретил. Даже в тех, которые были составлены людьми чрезвычайно дотошными и аккуратными, а пару дел вели именно такие люди. Оставалось смириться, что в этом направлении копать бессмысленно.

Какую-то информацию мог бы дать допрос парня, признавшегося в одном из преступлений, но он ушёл от разговора самым надёжным способом: почти сразу после вынесения приговора покончил с собой.

Судя по тому, что собрали люди Ланге, бедолага наверняка был нездоров на голову, что не догадались проверить сразу: повода не возникло. Теперь же выяснилось, что в семье мелькали случаи наследственного психического заболевания, которое вполне могло дебютировать на почве нервного потрясения от гибели любимой девушки.

Было бы нелишним ещё раз поговорить с друзьями и знакомыми пропавших студентов, но браться за это Серафим не спешил. Слишком велик риск привлечь внимание, а шанс услышать что-то новое — мизерный.

Поэтому в план расследования он эти разговоры записал, перечислил имена студентов, но отложил. Кое-что — для передачи другим членам следственной группы, кое-что — на потом, на крайний случай.

Всеобщая суета стопорила расспросы, знакомства и попытки лично взглянуть на вероятных злодеев в неформальной обстановке. Все благие начинания разбивались о подготовку к новому учебному году, и Серафим ловил себя на противоречивых мыслях, что преподавать по-прежнему не хочется, но хочется уже, чтобы этот год начался и Котёл прихлопнули «крышкой».

Очередной звонок «с большой земли» застал Дрянина за новой попыткой сжиться с учебным планом. Ответил он не глядя: этот контакт знало слишком мало людей, чтобы перебирать.

— Сеф, я наконец разобрался в твоей рыжей красотке! — с ходу заговорил Макс, игнорируя приветствие — они за сегодня созванивались уже трижды. — Ты там сидишь? Лучше сядь, потому что…

— Давай без драмы, — оборвал его Дрянин.

— Знаешь же, я терпеть не могу.

— А что ты любишь вообще? — философски хмыкнули на той стороне.

— Тишину, — угрюмо бросил Серафим. — Что у тебя?

— Ты помнишь профессора Градина?

— Моя жизнь долгая и насыщенная, но даже мне сложно забыть одну из пяти в новейшей истории казней через сожжение, при которой довелось присутствовать лично. При чём тут он?

— При всём. Она его дочь и, более того, жена его лучшего ученика, Ямнова. То есть вдова уже.