Пёс бездны, назад!

И да, расходы по ней я буду видеть, чтобы ты понимала. Но тратить можешь столько, сколько захочешь. Пока я не блокану. Оставляю это право за собой.

– Ты со мной прощаешься?

Она села на кровати, закутавшись в одеяло. Голова кружилась, мир кружился. В горле запершило. Её бил озноб. Эй опустился рядом на одно колено, взял её ладони в свои, заглянул в лицо. Посерьёзнел:

– Да. Береги себя, пожалуйста. Ты – моё единственное уязвимое место.

Осень подняла руку и робко провела по его светлым волосам.

– Хорошо, – прошептала совсем тихо и понуро.

– И не расставайся с зеркальцем. Если что – я рядом. И всегда помогу.

– Так нечестно, – девочка нахмурилась. – Если ты будешь рядом, как я о тебе забуду?

Он усмехнулся:

– Не забывай. Просто живи. Заканчивай школу, выучись на кого хочешь, работай, влюбляйся, выходи замуж, рожай… Будь умничкой, ладно? И не плачь.

Эй ладонями вытер слёзы с её щёк. Резко поднялся, прыгнул, оборачиваясь волком, и исчез в зеркале. Осень легла, закуталась в одеяло.

– Не буду, – прошептала, сотрясаясь в ознобе.

«Привет! – тут же высветилось сообщение в пуш-уведомлениях. – Ты как?»

Она открыла мессенжер и ответила Диме: «Я заболела. Была скорая. Лежу». – «Паршиво. Можно к тебе зайти? С апельсинами?». Осень посмотрела на буквы, всхлипнула и горько рассмеялась.

– Не любить тебя, да? Не плакать? Хорошо.

И быстро, пока не передумала, набрала: «Заходи. Буду рада».

Глава 19. не-Алиса

– Когда Трезини проектировал здания Двенадцати коллегий, он рассчитывал, что главный фасад будет обращён к стрелке Васильевского острова.

Потом Тома де Томон создал прекраснейшее, идеальное здание Биржи, оформив Коллежскую площадь, словно колокол. И, знаете, Алиса Романовна, что я никогда не прощу Александру Николаевичу? Не уродливую и непродуманную отмену крепостного права, нет. Делая что-то, чего раньше не было, всегда легко совершить ужасающие ошибки. Вот это. Вот этот институт Отта, похеривший всю панораму, задуманную такими гениями как Леблон, Трезини, Земцов, Тома де Томон… Ну и Адмиралтейство, конечно. Это отдельная боль.

Эта «отдельная боль» чувствовалась в его напряжённом злом голосе, сквозила в подёргивании губ. Мне стало смешно. Я уже знала, что император России Александр Второй продал участки под строительство почти двести лет назад, и было странно видеть такие переживания.

Сначала я решительно отказалась от встречи, и Герману пришлось приложить немало усилий, чтобы уговорить меня.