Жена напоказ

— Оли взяла фамилию матери, — оставив очередные колкости, пояснила Мариэтта. — Мать была более знатной, чем отец. Но её род обеднел, и потому она согласилась на мезальянс. Оли всегда немного… стеснялась отцовской фамилии. Некрупный земледелец, торговец овчиной. Чем тут гордиться? А Оли собиралась поступать в Санктур, где сплошь аристократы. Поэтому и… — но тут она замолчала, как будто вдруг наконец поняла, что интерес Ренельда выглядит подозрительно. — Вы знаете Оли?

“Я порой сомневаюсь, что ты и правда её знал, — совсем уж разозлился Лабьет.

— Такое выкинуть… Кто бы мог подумать! Подставила тебя по полной”.

Ренельд угрожающе на него глянул — и тот сразу сник. Прижал уши и демонстративно отвернулся. В том, что случилось между ним и Оли, Лабьет безоговорочно считал виноватой её. Но если бы всё было так однозначно… Редко когда бывает виноват кто-то один.

— Я слышал о том, что с мадемуазель Паграйс случилась одна крупная неприятность во время учёбы в Санктуре, — туманно ответил Ренельд. — Светлая часть её ауры была разрушена.

И она потеряла способность заниматься магией. Это было довольно известное происшествие. О нём много говорили.

Графиня, всё больше хмурясь, разглядывала его лицо, словно пыталась отыскать на нём отражение того, что он не собирался ей рассказывать. Более того — сам не хотел лишний раз вспоминать.

— Да, всё так и было. — Она немного помолчала, явно что-то прикидывая в голове. — Вы же учились, кажется, в одно время? Или я путаю…

— Нет, не путаете. — Ренельд сомкнул перед собой пальцы в замок, выстраивая между ними незримую стену.

— Мы учились ровно в одно время. Но на разных факультетах, как можно догадаться.

— И вы не знали её лично? Только по слухам? — Мариэтта так сильно сжала в кулаке перчатки, что они, кажется, безнадёжно помялись.

“Эй, кто тут дознаватель, я не пойму! — возмутился шинакорн, вновь приподнимая голову. — Рен, пора шлёпнуть мадам Конфетку по попке. Чтобы не зазнавалась”.

— Лабьет… — мысленно вздохнул Ренельд.

Что хуже всего, почти каждое подобное замечание шинакорна немедленно вызывало у него мысли о самых различных частях ладной фигурки Мариэтты.

Порой мысли довольно навязчивые и нескромные.

“Ладно. Ладно! — сдался пёс. — Можно шлёпнуть по рукам, чтобы не тянула их в зловонные глубины твоей личной жизни”.

Но, кажется, уже поздно было переходить к лёгкому терапевтическому рукоприкладству. На лице вдовушки во всей красе проявилось это опасное выражение — острого интереса и подозрительности.