Дом на перекрестке. Трилогия

Тимар как-то жалобно взглянул на меня, и мне даже стыдно стало. Блин, взрослая девица, а заставляю пацана идти проверять живой этот мужик или нет. Ни стыда, ни совести. Оборотень переминался с ноги на ногу, и идти, тоже не спешил.

— Филимон, — я обернулась к фамильяру. — Филя, ты у нас единственное волшебное существо. И ты тут единственный взрослый мужчина, хоть и кошачий. Проверь, а?

— А че сразу я? — кот, похоже, тоже не горел желанием осматривать «труп» и попятился назад.

— Филь, ну должен же ты хоть что-то делать.

Мы вот с Тимаром грязь всю убрали. А завтра нам еще к водяному идти, помогать пруд чистить.

— Вот вечно так… — пробурчал он недовольно. — Как сметанки мне налить, так попа, видите ли, толстая, а как трупы проверять, так я единственный взрослый мужчина.

— Хорошо, уговорил. Получишь целую пачку сметаны сегодня, — я чуть улыбнулась и с опаской покосилась на спокойно лежащего мужчину.

Филимон бурча что-то под нос, прокрался к кровати. Встал на задние лапы и с осторожностью понюхал плечо мужчины.

Затем вспрыгнул на подушку, понюхал его лицо. Приложил одну лапку к шее, там, где обычно бьется жилка. Потом этой же лапкой приподнял мужчине веко и заглянул ему в глаз. Как он это сделал лапой, все же кот, я не знаю, но сделал.

— Филь, ну что там? — я не выдержала первая.

Тимар за то время, что Филимон обследовал тело, подошел ближе и сейчас стоял у кровати. А вот я приближаться не спешила.

— Спит он, представляете? — обернулся к нам фамильяр.

— Как спит? — не поняла я.

— Ну как? Обычно.

Живой он, и спит.

— И что нам теперь делать?

— Что-что, — пробурчал кот, спрыгивая с кровати, и громко чихая. — Выкидывать все эти тряпки. А мужика этого мыть и переодевать. Можете еще волосы ему подрезать — вон как отросли, видно не один год тут спит.

— Блин! Я не пойму, я что — клининговая компания? Почему я вечно должна что-то отмывать и чистить. Достало уже! — психанула я.

Подошла к кровати, с опаской потянула за ворот на рубашке спящего мужчины, чтобы рассмотреть, что за цепочка у него на шее поблескивает.

А ворот так у меня в пальцах и остался — ткань вся истлела, и пока ее не трогали, сохраняла форму, а от прикосновения расползлась. М-да. Страшно представить, сколько же времени он тут лежит? И явно сон это не простой. Ведь ни один человек не проспит столько времени, чтобы на нем истлела одежда. А мужик-то, вон какой, очень даже неплохо сохранившийся, на вид ему не больше тридцати.

— Так, ладно, — я повернулась к притихшему Тимару.