Лес будет помнить наши следы

Мысль, что Рикон опять не ночевал дома, волновала сильнее прочих.

«Где ходит всю ночь? А вдруг с Широм? Только бы не с ним, хоть бы... Хоть бы просто шлялся с такими же волчатками, как он».

В зеркале отразилась женщина с потемневшими глазами, скорбными, крепко сжатыми губами и платьем... шиворот-навыворот!

«Ах ты ж...»

— Риса! — снова капризно потребовала мама.

— Да иду я, иду!

Я дернула подол наверх, наспех переодеваясь. Еще влажная сорочка напомнила о встреченном у источника мужчине.

«А он ничего...» — успела подумать я, уже объективнее анализируя встречу.

Не тронул, не приставал... Я вспомнила крепкую фигуру, полуулыбку на тонких губах и — особенно — округлившиеся от восхищения глаза. На меня давно не смотрели с таким восхищением, таким откровенным интересом. Откуда? Некому, все жить хотят. Я как невидимая, будто не существую... А он увидел, надо же... Чувство оказалось приятным, даже несмотря на грубоватое восхищение «дыньками». Я нарочито выгнулась, гордо выпятив грудь перед зеркалом. Грудь была еще хороша, почти не опустилась с юности. Повернулась, погладила... Еще раз вспомнила.

«Впала в детство, надо же», — подумала уже с улыбкой.

— Ну Риса же! — мама звала уже плаксиво. — Забыла о матери?

— Все я помню, иду... — не успев переплести косу, потопала к ней.

Мама лежала на боку, зажав между ног одеяло. Левая рука плетью беспомощно свешивалась за боком. Седые волосы завешивали недвижимую половину лица. Удар будто разделил ее надвое, располовинил на прошлое и то, что теперь. В прошлом была активность, в настоящем — полная беспомощность.

Единственное, речь осталась, хоть и стала не очень разборчивой. Но я привыкла ее понимать.

— Так долго идешь... — укоризненно произнесла она. — Я же жду.

— Прости. Раз-два, оп! — повинилась я, быстро переворачивая ее на другую сторону. — Ну что, как ты сегодня, лучше?

Вопрос был задан нарочито бодро. Я знала, что лучше уже не будет: мама лежала второй год. Но без оптимизма тоже было нельзя — иначе точно все, можно сразу в землю закапываться и дерном накрываться.

— Да какой «лучше»? — возмутилась мама, лежа спиной ко мне. Здоровой рукой она шевелить не стремилась, оставляя все на откуп мне, потому я лично задрала на ней ночную рубашку. — Всю ночь глаз не сомкнула, сон не шел, все думала... Об огурцах, о Риконе... Знаешь, кабы дед был бы жив, он бы калитку починил.

— Угу, — согласилась я. След отца растаял в лесу давно, лет десять назад, мама все вспоминала его — в основном про обязанности.