У каждой лжи две правды

Ткань видно перелицевали когда-то, но выглядело оно все еще строго и презентабельно. Только воротничок бы новый и съемные рукава сменить, пожелтели немного…

– Ой, милочка, – компаньонка усадила Стефанию на табуретку у зеркала и начала переплетать прическу. – Смерть-то пани Альжбеты и так, и этак обсуждают, – помолчала, перебирая пряди и укладывая их в небрежные завитки, и не дожидаясь комментариев, продолжила. – Говорят, что боги вовремя забрали ее душу, потому что не должна она увидеть насколько низко пала нынешняя молодежь… Это про твою помолвку, деточка.

«Деточка» вспыхнула.

– Еще вот русалку, слышала, выловили и покажут на ярмарке.

– А что еще говорят про пани Альжбету? – Янек Йержмановский стоял в дверях, подпирал косяк, неловко обнимал какую-то коробку и беззастенчиво рассматривал процедуру сборов «невесточки» поверх очков. – А что? Я вас ждал. Я же не виноват, что вы так долго собираетесь?

– Долго? – Стефа аж поперхнулась от такой несправедливости. – Да я тут рекорды скорости ставлю!

И запустить бы в него щеткой для волос, да увернется.

Они и сорока минут не провозились, а времени на смену наряда нужно раза в два больше!

– Понял, проникся, жду, – а потом спохватился. – Это тебе. А то ты хромаешь. Вроде должен угадать с размером…

Он протянул коробку, в которой оказались обычные уличные туфли на низком каблуке. Пусть из магазина готовой одежды, но все лучше, чем тесная обувь от кошачьелюбивой соседки.

– Спасибо, – щеки против воли покраснели.

– Так я слушаю… - Янек на ее смущение не обратил внимания.

– Да что говорят… – пани Мацкевич поджала губы и отошла в сторону на пару шагов. – Нет их тут. Вот на прошлой неделе у пани Воронской, что приехала на отдых, кошелек украли. Да потом выяснилось, что она его сама потеряла, зазевалась в ювелирной лавке. Там такие браслеты из янтаря… И жемчуга есть черные... Тихое тут место.

Марек Ожешковский и Божена Каминьская принимали соболезнования в той же самой гостиной, где вчера пан сыскной воевода пытался обвинить Стефанию в убийстве.

Все было чинно и по этикету. Божена в черном платье и чепце с вуалью и Марек в темном костюме с траурной повязкой на рукаве казались грязными чужеродными пятнами в светлом зале, где в знак скорби занавесили зеркала, но не успели убрать розы. Цветы так и стояли в многочисленных вазах, поникнув головками.