Игла в моём сердце

Василиса сжала зубы, но ответила твёрдо:

— И замужняя! Нас с царевичем сам царь-батюшка венчал!

Но безобразницы лишь потешались:

— А колечко твоё где, царевишна? Зажалил подарить царевич твой? Что ж это за муж такой, что до сих пор в девках ходишь? А может, негожа ты ему, вот и бросил тебя?

В носу защипало, и девушка потупилась, до побеле́вших костяшек сжима́я подол сарафана. Мавки, почуяв слабину, застарались пуще прежнего:

— Как есть — негожа! Побрезговал царевич тобою, не лю́ба ты ему такая! Бросил он тебя, как есть бросил!

Царевна не выдержала и подскочила, едва не уронив узелок с припасами.

— А ну прочь, окаянные! Не сёстры вы мне! Не пойду я с вами!

Но почему-то на душе тоскливо стало, что аж выть хочется. Правы они, оттого и больно, что терпеть нет мо́чи.

И будто поняв, что в душе её происходит, мавки потешаться перестали, погрустнели и голосами стали мыслям её подпевать:

— А с кем же?

— С кем?

— С кем?

— С кем, коли не с нами? С такими же.

И одна, та, что ближе всех была, вышла на крохотную полянку.

Стала почти у самого круга и поглядела на Василису так, что аж похолодело внутри всё.

— Сестрица ты наша, — без смеха с сочувствием сказала мавка. — Ты хоть и признать не хочешь, а так и есть. Де́вица ты незамужняя, женихом брошенная, без стыда опозоренная. Ступай с нами, сестрица. С нами не будет уж боли, а мы тебя и такую приветим. Для нас ты лю́ба такая. А как с нами в ряд станешь, так и проклятье твоё упадёт — будешь де́вицей-красавицей, жениха любого себе зазовёшь, захоти только.

И будет он с тобою навечно.

Примолкла царевна, задумалась. Да и не то чтобы хотела она жениха себе нового, ей и Иванушка по сердцу был, как богами велено. Всё ж царевич, да и лицом красив, в плечах широк, в кулаке обе ладошки её поместятся. Да как проклятье снимется подумалось. Представила себя пригожею, румяною, белокожую. С мавками свободными в хороводе. С косою до пояса, как до свадьбы была, да только распутно распущенной, чтоб всяк любовался. А ведь мавки тоже ж брошенные.

Каждая по-своему обижена, и не виноваты они, что теперь нечистью сделались — то всё вина на тех, кто девиц губит без совести, а они-то уж ничего исправить не могут…

— Не пойду, — сказала Василиса, заглядывая в мавкины туманные глаза. — Не пойду я, сестрица. Я-то живая ещё, не съела меня обида. Ещё всё исправить могу и жизнь прожить как надо. Так что пойду дальше по навьим тропам я и сделаю так, как задумала. А за вас помолюсь, чтоб боль унять вашу.