Игла в моём сердце

Почти привычно — презрительно. — Царевна-Лягушка?

— И досюда, что ли, слухи долетели? — серея от ненависти к себе, глухо спросила Василиса.

— Я многое знаю, потому как сам много где летаю, — задумчиво ответил он. — Но что известно мне точно, так то, что с царской семьёй де́ла иметь не хочу. Так что ступай прочь, Василиса, откуда пришла, не стану я помогать тебе.

Окинул взглядом замершую, как оленёнок, дрожащую фигурку, кивнул, чуть склонив голову, и тише продолжил:

— За смелость пожалую шубу тебе, у сенного спросишь.

Без неё не дойдёшь по моим землям, — едва заметно вздохнул, прибавив: — И обогреться у очага позволю, чтоб не пришлось тебе через Калинов мост раньше срока идти. Дадут тебе хлеба да мёда, но до рассвета чтобы не было тебя в моём за́мке.

Вот тут-то Василиса и испугалась по-настоящему. Одно дело — идти на смерть лютую, зная, что поборешься ещё за себя, а может, и с победою выйдешь, коли не струсишь. И другое — уходить прочь в дальнюю дорогу без надежды, понимая, что вся храбрость была зря.

— Смилуйся, Кощей! — взмолилась она, сделав шаг к трону, и чуть не бросилась в ноги, но под взглядом из-под насупленных бровей остановилась. — Куда ж я пойду? Такая. Как на глаза Иванушке-то покажусь? Мне такой идти некуда, проще сразу сгинуть! — и, сглотнув, утёрла нос рукавом, прибавляя: — А кровей царских нет во мне, я из простого люда. Царевною без году неделю хожу! Стрелу поймала, вот и женился на мне Иванушка по приказу батюшкиному!

— Царь нынешний своего из рук выпускать не привык, — сощурив колдовские глаза, строго ответил Кощей.

— И коли назвал тебя царевной, то сидеть тебе в тереме под боком до конца жизни. А ежели против воли пойдёшь — возвратят хоть хромую, хоть рябую, хоть по частям, Василиса. На что мне это бремя, скажи мне? — и двинул подбородком: — Уходи подобру-поздорову. Возвращайся к супругу и живи своей жизнью, как обычаями вашими велено. Царя ослушаться — себе дороже.

Щёку обожгло, словно кто хворостиной стегнул, и только когда в тишине на пол плюхнулось, Василиса поняла, что плачет и это дорожки слёз так кожу калят.

Склонила голову, всхлипнула и, не удержавшись, аж ударила платочком в лицо — так кулаки прижала, разрыдавшись в тишине.

Хотела ещё умолять, а может, и смерти просить, ежели помочь не согласится. Всё лучше, чем назад ни с чем возвращаться. Да не смогла и слово вымолвить из-за сведённого судорогой горла.