Игла в моём сердце

Лишь выла и слёзы утирала, глядя на свои уродливые руки с цыпками, с трещинами, язвами и синяками, что царевич оставил. Жабьи ру́ки. Так может, жабе и жабья смерть?

«Коли не ответит, пойду к болоту да с мавками уйду», — решила она. Всхлипнула ещё раз, утёрлась и поглядела на колдуна, а тот аж кадыком дёрнул — так, видать, противно ему было смотреть в её заплаканное лицо.

Только вот сказать он ничего не успел, потому что двери позади раскрылись, и послышались шаги.

[1] Зало́жные покойники — славянская нежить, неупоко́енные мертвецы, вынужденные доха́живать непрожитый срок жизни по земле, прежде чем отправиться в Навь.

6. Матушка

Василиса обернулась, да в темноте не разглядеть, кто идёт — фонари еле теплятся с той стороны, и лишь шаги слышно. Ступали мягко, быстро, но меленько, чуть подшаркивая. И фигурка сгорбленная мелькала в отсветах зелёных фонарей.

— Ох, успела я! — раздался тихий старческий голос, едва кое-как стало видно лицо пришелицы.

Дыхание сбивчивое по-живому пар пускало, шаги замедлились, и вот перед ними старушка встала в светлом богато расшитом сарафане и ажурной пуховой косынке, как барыни носили.

А вот руки, как и у царевны, сморщенные, словно у девки половой — сразу видать, что к труду с детства приучена.

Замерла старушка, пожевала губами, а после расплылась в улыбке и всплеснула руками:

— Какая красавица! Ох, Камил, ты только погляди! Настоящая краса! Краше и не видала я де́вицы!

Василиса сжала зубы, припоминая, как слыхала подобное от тех подруг, что сильней прочих потешаться любили.

Да только эта старушка так улыбалась, словно и сама верила в свои слова. Просеменила ближе, коснулась рябой руки, а затем выше по рукавам, до плеч, и по щекам погладила, качая головой:

— Какая же красавица, Камил! Дождалась я! Столько лет уж, а всё не то. А этой де́вицы прекрасней и не сыщешь!

По старческой щеке скатилась слеза, и только сейчас Василиса поняла, что глаза-то улыбаются, да немножко мимо смотрят. Слепая?

— Матушка? — раздалось сзади, и латы вновь лязгнули.

Кощей подошёл к ним и бережно взял старушку за руку, отняв ту от щеки гости. — Матушка, она царевна. Жена Ивана.

— Красавица она, Камил, — заверила его она. — Красавица писаная! А что царская, так то и неважно вовсе! Уж тебе-то, чернокрылый мой! — но, как-то видя непреклонность в колдовских глазах, вздохнула и сказала: — А коли слушать меня не станешь, так дай ей хоть дух перевести. Накорми, напои, переночевать в тепле позволь, в баньке попариться.