Игла в моём сердце

За него и пошла мать его, как отца отравили, да недолго в супругах ходила — высохла вся и померла. Вслед за любимым в Навь отправилась, как и положено верной жене, что одного мужа навсегда выбирает. Камил после того в тоске совсем погряз, вот дядя к рукам и прибрал всё быстрей, чем опомнились. А как поняли, что всё уж, так и уехали к Кощею. А тот выучил наследника себе да и поставил на пост, а сам прахом рассы́пался, вот и остались мы с Камилом одни самые близкие на всём свете.

— Выходит, что так-то сирота Камил-то? — взглянула Василиса на горящее огоньком окошко в вышине.

— Любой Кощей — сирота, — отмахнулась старушка. — Хочешь не хочешь, а по до́лгу службы положено всех пережить, так уж боги решили. Век человечий недолог, да я́рок. А у Кощея, знай, одна задача — на страже стоять да мост охранять. В людском-то царстве своим чередом дела бурлят, поколения сменяются, а тут у нас из века в век покой, нет нам де́ла до людских страстей, и хорошо.

— Это как же так-то? — развела руками девушка, чувствуя свернувшуюся под горлом жалостливую печаль.

— Это что же выходит? Весь век сидеть одному с беспоко́йниками да мост сторожить? А как же?.. — и она осеклась, вспоминая просьбу Яги, ради которой пришлось ночевать в колдовской домовине. — Это что же? И не погулять, и на пир не съездить, и дальние края не увидать?

— Ну почему же? — улыбнулась собеседница. — Вполне Кощей в праве и отдых себе устроить. Разве что отлучаться надолго не может, а так много чего ему подвластно и в этом царстве, и в прочих.

Он же колдун всё-таки, а колдовство такие двери открывает, что смертному и не снились. Да только… — и опять вздохнула, — не до того Камилу. Сила Кощеева много жизни съедает. А он столько лет всего себя отдаёт, что как бы сам прахом не осы́пался. Вот я и пеку́ пироги́, покуда руки не отнялись от старости. Чтоб сердце теплом людским отогрелось и живым билось подольше.

Василиса оторопело взглянула на пустую тарелку, потом на узловатые пальцы, что едва заметно тряслись от старости, и как-то так грустно ей стало, что аж в груди защемило.

— А могу я, — начала она, осеклась, оробев от собственной смелости, но потом решительно продолжила: — Могу я помогать тебе, матушка? У меня-то руки крепкие, сильные, труда не боюсь, пироги́ печь любые умею, меня даже царь-батюшка хвалил на весь терем! — и тут же заверила по привычке: — Что кожа жабья у меня, так то не чурайся, не заразная! Я только на вид страшная, а так хоть кусай — не позеленеешь.