Игла в моём сердце

И будто ни единой души в этом краю, лишь птицы ранние над ветвями вспархивают, словно проверяют, скоро там солнышко появится или ещё отдыхает?

Каша пахла зазывно, и царевна принялась завтракать, глядя на дивную картину. Сначала ощущала вкус свежего молока и масла, как теплом живот наполняется, а потом как-то тяжелее пошло. Начала сглатывать, часто дышать, вздрагивать и раз даже чуть не подавилась. И только доев последнюю ложку, поняла, что плачет. Так, что аж грудь ходуном ходит, и непослушный голос крякает некрасиво, будто позвать кого хочет, да не знает кого.

И свет зарева слепит глаза, наполненные прозрачной влагой, что в тарелку по щекам и подбородку катится.

Дошла. Дошла до Кощея! Добралась, выжила! Лицом к лицу стояла, ко всему готовилась! И вот уж новый день, а она жива, завтракает, зима впереди землю укрывать готовится, а ей теперь пережидать. Це́лую зиму жить незнакомой новой жизнью!

Почему-то Василисе казалось, что дойти до Кощея — её главная задача. И будто даже чудилось, что после неё и не будет ничего.

Не думала она об этом, не до того было.

Нет, так-то представляла, да. Что без проклятья к Иванушке вернётся, улыбнётся, покружится, пока он глядит на неё восхищённо. И руки протянет, чтоб к нему прильнула. Что царь-батюшка покивает и махнёт рукой: «Да и не Лягушка ты, вижу теперь! А лебедь белая!» — и обнимет по-отцовски. Да только всё это как мечты виделось, словно будет, но не с ней, а как-то само по себе, без её участия.

И к гибели тоже готовилась, что уж? Собиралась с силами, чтоб прямо в лицо опасности смотреть, не струсить и до конца за своё счастье бороться.

А теперь — вот. Как-то всё слишком явно, по-настоящему. Дошла, посмотрела, а жизнь-то дальше двинулась, и впереди новый день спеши́т навстречу. А ей вкусно, тихо, спокойно, тепло, и такая красота за окном утром розовым греется, светом солнечным улыбается! И не знала-то Василиса, что так можно! Что такое вообще бывает! И каша во сто крат вкусней показалась с таким-то дивом!

Глотну́ла чаю, утёрла рукавом сырой нос и щёки и стала вглядываться в светлеющий горизонт.

Старалась насладиться дивным зрелищем, если вдруг случится так, что больше никогда подобного не увидит, но отчего-то сердцем верилось — увидит, и не раз.

— Вот бы всегда так… Чтоб утро небо раскрасило, каша вкусная, тепло, и кто-то будил так же ласково, не чураясь, — и вздохнула: — Эх, не сообразила я, надо было настоять и матушке на помощь остаться внизу. Выспалась уж, можно и поработать.