Игла в моём сердце

Беспоко́йница, ожидаемо, никак не среагировала на появление подопечной, но царевна всё равно с облегчением выдохнула, потому как боялась, что та развернётся и руками её отпихивать начнёт, чтоб назад шла. Прикасаться к Дуньке было страшно, пусть и не так, как смотреть Кощею в глаза.

Они прошли недлинным коридором и оказались в большой, но уютной кухне с огромным очагом прямо в центре, между столов и несколькими печками напротив окон. Там орудовало несколько крепких баб и двое мужиков. Все, судя по взглядам, беспоко́йники, но одна всё же выделялась.

Похоже, та и заведовала кухней, потому что жесты были точнее, а глаза, не стеклянно-блестящие, а с бельмами, метались туда-сюда вполне осмысленно.

Едва гостья оказалась в её поле зрения, как та замерла, упёрла руки в боки, и впервые за весь день раздался чей-то голос:

— Кто? — подобно вою ветра проговорила она так, что аж дрожь по позвоночнику прошла и волоски на загривке приподняла.

— Вас… илиса, — сглотнув, ответила девушка, и уже смелее прибавила: — Матушка Кощеева меня в башне поселила, сказала, что могу прийти стряпать тут, как Кощей… Ну, серчать перестанет.

— Рано ещё, — ответила баба и швырнула тряпку, что была у неё в руках, на стол. — Уходи, Василиса, сами всё принесём.

— Л-л-адно… — опешив, чуть поклонилась смутившаяся царевна и хотела было уйти, но потом вспомнила про посуду, развернулась, на вытянутой руке поднесла тарелку с кубком к столу посудомойки, поставила, и только затем ушла.

Оказавшись в палатах, утёрла лоб и решила, что больше пока не будет нарушать приказ матушки. Прикрыла за собой дверь и се́ла читать дальше. За окном смеркалось, серый день перешёл в сизый вечер и грозил бесцветной чёрной ночью. Ворон за окном чуть угомонился и хрипло каркал, похоже, откуда-то с крыши башни. Совсем уж голос сорвал, да любят они отчего-то глотки свои вот так терзать — нещадно. А этот весь день старался.

Темнело.

Пришлось взять свечу — ту, что под зеркалом Косоглазка оставила — и, запалив фитиль от очага, читать с ней. Дед Тихон строго наказывал, чтоб никогда не читала в темноте. Сетовал, что когда-то давно не слушал, вот и ослеп к старости, а Василиса, хоть и жалела его, да про себя вздыхала с облегчением. Будь он зрячим, вряд ли пустил бы её на порог, когда она к нему приблудилась. Так-то потом понял, что с ней не то что-то, да виду не подал.