Игла в моём сердце

Даже защищал от мальчишек, что дразнили! Только вот, увидь он сам, какая у неё шкура жабья, разве смог бы и дальше безбоязненно к руке прикасаться? По прошлому опыту уж знала царевна, что нет — не любят люди добрые юродивых. Он да мельничиха с Ягою — вот и все, кто лика её не чурался. А так, всем противно было…

Дверь отворилась, и вошла Дунька. Принесла поднос, уставленный всякими яствами, поставила на стол и принялась разгружать, а царевна сжалась в комочек, боясь, что беспоко́йница холодными пальцами её заденет.

Смотрела на неё, смотрела. На то, как споро по привычке работу делает, как аккуратно пальцами блюда берёт, чтоб еды не коснуться, как рукава прижимает, чтоб не мазнуло по руке чужой, будто всю жизнь до этого так делала…

Смотрела царевна, а затем вдруг охнула и подняла взгляд на бледное лицо зало́жной.

— Дуня?

Та замерла, ожидая приказаний, а Василиса, стараясь не задохнуться от ужаса и нахлынувших чувств, которые и сама ещё до конца не поняла, но отчего-то знала, что они верные, негромко велела:

— Сядь, пожалуйста.

Косоглазка выдвинула сбоку ещё один стул и се́ла, бездумно глядя в скатерть.

И правда, косая. Да не только взглядом, лицо тоже чуть кривое, некрасивое. Такие девки замуж не выходят обычно. А ежели мужской ласки всё-таки получить не повезёт, то только с хмельными и без свадьбы, что наутро плюются, проклинают и брезгливо отираются. А руки-то у девки, хоть и бледные, а видно, что работящая была. Видать, тоже старалась хоть так отплатить за доброту людскую да кусок хлеба.

А её…

— Ты, Дуня, хоть и зало́жная, — начала царевна, чувствуя, как дрожит голос, но заставляя себя продолжать, — да всё ж таки девка живая была. И сейчас в мире Явном. Ты уж сделай мне милость. Я из простого люда, не привыкла я, чтоб прислуживали мне — сама всегда за всеми ходила, кто не против был, чтоб к вещам прикасалась.

Чуть помолчала, глядя в непроницаемое лицо напротив, и продолжила:

— Я царевною-то стала всего ничего, ме́сяца ещё не прошло. Что подружкой ты мне не станешь, так то уже поняла, сказала мне матушка.

Да только знаешь, Дуня? Попросить тебя хочу.

И, через силу, стараясь, чтобы дрожь не была слишком заметной, протянула руку и накрыла ледяные пальцы беспоко́йницы:

— Посиди со мной. Коли есть не можешь, так хоть вечер раздели́. Мне ты не противна, и быть с тобою не в тягость мне, а хорошо. Ладно?

И она, чувствуя, что смелость ускользает, ещё и сжала ледяную одеревеневшую руку, чтобы не сдаться.