Игла в моём сердце

Но дальше случилось неожиданное, потому что весь день молчавшая зало́жная вдруг резко со всхлипом вдохнула, будто из воды вынырнула, моргнула, оглядываясь, а затем вдруг как залилась рыданиями, что аж захлёбываться стала. Завыла, закричала, запричита́ла. Головой в ладони уткнулась, а потом стукнулась о стол, плача так, что даже у сборщика податей слёзы бы выступили.

Василиса отдёрнула руки, перепугавшись. Сначала сидела, замере́в, словно заяц, а после вскочила и наклонилась Дуньку обнять. Та лица́ не подняла, но руку перехватила, и внезапно ладонь оказалась тёплой.

Не успела царевна удивиться, как прикосновение стало ощущаться всё мягче, легче, и через минуту Косоглазка растаяла, будто дым, не оставив даже пятен слёз на скатерти.

— И что ж теперь-то? — развела руками царевна, глядя на пустое место. — Это что вообще было-то?

Ни служанки, ни подружки, ни того, кто хоть кивко́м на вопрос ответит.

Василиса выпрямилась, потопталась, затем се́ла и начала молча есть с выпученными глазами, будто и впрямь жаба муху жуёт.

Ранний ноябрьский вечер сменился ночной мглой, и в чистом, будто кристалл, стекле отражалась фигура гостьи, освещённая пламенем свечи. Но смотреть на себя она даже не думала, а пыталась осознать, что теперь делать. Так и эдак выходило, что сегодня уже поздно куда-то идти новую помощницу спрашивать. Темень стои́т, а, не ровен час, ещё и на Кощея наткнёшься, так что лучше уж до утра пересидеть. А там, глядишь, и матушка пошлёт за нею.

Что случилось с Дуней, наверняка не знала, но отчего-то сердце было спокойно.

Казалось, будто сделала доброе дело, да пока не понять, в чём оно заключалось. Чудеса да и только!

— Ладно, утро вечера мудренее, — вздохнула Василиса, протёрла пустые тарелки ломтём хлеба, сжевала, запила иван-чаем и отправилась почивать на царское ложе.

В эту ночь спалось не так мертвенно тяжело, как вчера, когда она умоталась и перемёрзла. Заснула быстро и крепко. Правда, посреди ночи как всегда проснулась от яростного пёсьего лая, но привычно почти сразу опомнилась, что это лишь сон, осоловело огляделась и с облегчением выдохнула.

Вокруг стояла уютная мгла, а за окном шелестом накрапывал мелкий дождик.

Сначала показалось, что она в царских палатах ­— так тихо и непривычно было. Но белёный потолок над головой даже в темноте казался удивительно чистым, и бражкой с чесноком не воняло. Не терем — за́мок.

Царевна взбила подушку и улеглась назад, вспоминая, как впервые оказалась в своих новых палатах в мужнином тереме.